Бинокль

***

                  Суббота. Утро.       Вероника собиралась три часа.       Она перемерила все — платье, джинсы, шорты (нет, слишком холодно), снова джинсы. В итоге остановилась на светлом свитере, удобных джинсах и кедах. Волосы собрала в хвост, оставив несколько кудряшек. — Борис, — сказала она, глядя в зеркало. — Я выгляжу так, будто стараюсь. А не должна.       Борис молчал. Но его лист, кажется, одобрительно кивнул.       За окном сигналила машина.       Вероника выдохнула, схватила рюкзак и выбежала.       Арсений ждал ее в черном внедорожнике. Он был в темно-синем свитере — мягком, почти домашнем — и джинсах. Вероника никогда не видела его в джинсах. — Вы выглядите… — начала она, садясь в машину. — Знаю. Странно. Я редко их ношу. — Я хотела сказать «хорошо». Но да, и странно тоже.       Он усмехнулся и тронулся с места.       Дорога заняла около часа. Они ехали за город, мимо полей и лесов. Вероника смотрела в окно и чувствовала, как напряжение уходит из плеч. — Вы давно здесь живете? — спросила она. — Дом принадлежал отцу. Он построил его, когда мне было десять. Мы часто приезжали на выходные. После его смерти я не был там почти двадцать лет. — А сейчас? — Сейчас… — он помолчал. — Сейчас я подумал, что пора перестать бояться.       Вероника посмотрела на него. Его профиль был спокоен, но пальцы на руле сжимались чуть сильнее, чем нужно. — Я не кусаюсь, — сказала она мягко. — И призраков не боюсь. — А я боюсь, — тихо ответил он. — Но с вами — меньше.       Она не нашлась, что ответить. Просто положила руку на его ладонь, лежащую на рычаге переключения передач.       Он не убрал.

***

      Дом оказался большим, деревянным, с верандой и видом на воду. За ним начинался лес — высокие сосны, тишина, пахло хвоей и сыростью. — Боже, — выдохнула Вероника, выходя из машины. — Это… волшебно. — Отец любил это место. — Арсений стоял рядом, засунув руки в карманы. — Он говорил, что здесь можно дышать полной грудью. — Он был прав.       Они вошли внутрь. Дом хранил запах старого дерева и сухих цветов. Мебель была простая — никакой помпезности. На стенах висели фотографии: Арсений маленький с удочкой, Арсений с отцом — высоким мужчиной с такими же голубыми глазами, Арсений-подросток, серьезный, сжимающий хоккейную клюшку. — Вы были милым ребёнком, — заметила Вероника. — Я был занудой. Все время читал или играл в шахматы. — А сейчас вы не зануда? — Сейчас я зануда с деньгами. Разница минимальна.       Вероника рассмеялась. Ее смех разлетелся по пустым комнатам, и на секунду Арсению показалось, что дом стал теплее. — Давайте готовить обед, — сказал он неожиданно. — Я умею только яичницу и макароны. — А я умею все. Но сегодня буду командовать. Вы — мой помощник. — Я директор компании. — А я флорист. И здесь мои правила.       Он вздохнул, но безропотно надел фартук.       Они готовили пасту с морепродуктами. Вероника резала помидоры, Арсений чистил креветки. Делал он это так сосредоточенно, будто подписывал многомиллионный контракт. — Вы всегда такой серьезный? — спросила она. — Когда дело касается еды — да. Я не люблю есть плохо приготовленную пищу. — А кто вас научил готовить? — Никто. Я научился сам. Когда уехал учиться в Москву. Первые два года я питался дошираком, потом понял, что так долго не протяну.       Вероника посмотрела на него. Она вдруг представила этого высокомерного, холодного мужчину восемнадцатилетним — одного в чужом городе, варящего дешевые макароны в общаге. — Вам было тяжело? — Было. Но я справился. Я всегда справляюсь. — Не надо всегда справляться одному.       Он поднял глаза. Их взгляды встретились. — А с кем? — спросил он тихо. — Пока — со мной.       Он ничего не сказал. Но когда она протянула руку за солью, он перехватил ее пальцы и задержал на секунду.       Обед получился вкусным. Они ели на веранде, смотрели на озеро и почти не говорили. Тишина была не неловкой, а уютной — как одеяло, в которое можно завернуться с головой.

***

— Искупаемся? — предложила Вероника. — Вода холодная. — Вы боитесь? — Я не боюсь. Я благоразумный. — Это одно и то же.       Она скинула кеды, стянула свитер и осталась в купальнике — простом, темно-зеленом, под цвет ее глаз.       Арсений замер. — Ну, что уставились? — заметила она. — Вы разделись. — Для купания обычно раздеваются. Идемте, трусишка.       Он не двинулся. Тогда Вероника разбежалась и прыгнула в воду.       Вода оказалась ледяной — она ахнула, вынырнула и засмеялась, отплевываясь. — Арсений! Она бодрит! Идите сюда!       Он смотрел на нее — мокрую, счастливую, с кудряшками, прилипшими к лицу. И думал: «Господи, как же я в нее влюбился».       Он разделся. Медленно, как на казнь. Вошел в воду. Тоже вынырнул. — Холодно, — сказал он. — Терпите. Вы же благоразумный.       Она подплыла к нему. Близко. Так близко, что их лица разделяло несколько сантиметров. — Вероника, — сказал он хрипло. — Что? — Вы меня убьете. Сердце не выдержит. — Тогда умрем красиво.       Она поцеловала его. В воде, под серым сентябрьским небом, среди сосен и тишины. И этот поцелуй не был осторожным — он был жадным, настоящим, как будто они оба ждали этого всю жизнь.       Когда они оторвались друг от друга, Арсений выдохнул: — Всё. Я пропал. — Это лечится? — Не знаю. Надеюсь, что нет.       Они вылезли из воды, закутались в полотенца и сели на деревянный настил у самой воды. Молчали. Смотрели, как расходятся круги по озеру. И тогда Вероника сказала: — Знаешь, Арсений… а давай уже без «выканья»?       Он повернулся к ней. Брови приподняты. — Ты. — Ты, — повторила она. — Мы целовались. В холодной воде. Я рисковала здоровьем ради тебя. Какое еще «вы»?       Он усмехнулся. Первый раз за весь день — не уголком губ, а открыто. — Ты невыносима, — сказал он. — Ты тоже. Но это не отменяет того, что мы нравимся друг другу. — Нравимся? — Ладно. Нравимся — это слабо сказано. Я… — она отвела взгляд. — Я еще не готова говорить это слово. Но оно вертится на языке.             Он понял. Кивнул. — Я подожду. Я умею ждать. — А я умею торопить. Так что мы сбалансированы.       Он взял ее за руку. Холодными пальцами. Ее пальцы были холоднее — но она не убрала. — Пойдем в дом, — сказал он. — Я сделаю тебе кофе. Ты замерзла. — Ты тоже. — Я привык. А ты не привыкай. Со мной тебе не придется мерзнуть.       Она посмотрела на него. В его голубых глазах, в которых лед начал таять несколько недель назад, теперь плескалось что-то совсем другое. Теплое. Настоящее. — Ты говоришь такие вещи, — сказала она. — А потом удивляешься, что я влюбляюсь. — Не удивляюсь. Я рассчитываю.       Он поднялся, помог встать ей. И они пошли в дом — мокрые, счастливые, держась за руки.       Вечер. Они сидели у камина, закутавшись в один плед на двоих. Пили вино и смотрели на огонь. — Расскажи мне про отца, — попросила Вероника.       Арсений помолчал. Долго. Она уже думала, что он откажется. — Он был летчиком, — начал он тихо. — Гражданской авиации. Я его обожал. Он был веселым, громким, мог рассмешить кого угодно. Полная противоположность мне. — Что случилось? — Катастрофа. Техническая неисправность. Он посадил самолет, но сам не успел выпрыгнуть. Мне было пятнадцать.       Вероника сжала его руку. — После этого я решил, что эмоции — это слабость. Что если не привязываться, то не будет больно. Я построил бизнес, заработал деньги, стал тем, кем стал. Но внутри… внутри я так и остался пятнадцатилетним мальчишкой, который боится потерять. — Ты не потеряешь, — прошептала Вероника. — Я никуда не уйду. — Ты не можешь это обещать. — Могу. Потому что я тоже боюсь. Но с тобой — меньше.       Он повернулся к ней. В его глазах — в этих вечно ледяных голубых глазах — стояли слезы. Он не плакал, но они были. Первый раз за двадцать лет. — Вероника, — сказал он. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. Я люблю тебя так, что это мешает мне дышать. Я думаю о тебе, когда подписываю контракты. Я смотрю на чертову монстеру и вспоминаю твои глаза. Я… я не хочу быть без тебя. Ни дня.       Она пододвинулась ближе. Обняла его за шею. Поцеловала — в щеку, в уголок губ, в губы. — Дурак, — сказала она. — Я тоже тебя люблю. С первого ужина. С того момента, как ты фыркнул на мое любимое розовое полусладкое       Он усмехнулся. — Оно и правда фи. — Заткнись и целуй меня.       Он точно последовал этим приказам Ее Высочества.       Огонь в камине трещал. За окном шумели сосны. А они сидели, обнявшись, и не замечали ничего вокруг.       Именно в этот момент — когда Арсений впервые за двадцать лет чувствовал себя живым, а Вероника впервые не боялась будущего — на дороге заскрипели тормоза. — Там кто-то есть, — сказала Вероника, отрываясь от его губ. — Игнорируем. — Арсений, серьезно, я слышу голоса.       Он прислушался. И узнал этот голос. Слишком хорошо. — Мама, — сказал он с ужасом. — Что? — Моя мама. И твоя. Я их слышу.             С улицы донеслось радостное: — Дети! Мы с Галиной приехали вас кормить! У нас шашлык, салаты и пирог! Выходите встречать!       Вероника спрятала лицо у него на груди. — Я их убью, — сказала она глухо. — Поздно. Они уже здесь. — Арсений, они видели наш поцелуй? — Не знаю. Но если они приехали с шашлыками — значит, точно что-то заподозрили.       Он вздохнул. Поцеловал ее в макушку. — Пойдем встречать. И постараемся не убивать их при свидетелях. — А свидетели кто? — Филин в лесу. И озеро. Но озеро не расскажет.       Она усмехнулась. Встала, поправила плед и взяла его за руку. — Идем. Но вечером, когда они уедут, мы продолжим. — Обязательно.       Они пошли встречать мам. А те уже выгружали из багажника сумки — с шампурами, маринованным мясом и огромным малиновым пирогом. — Голубки! — сияла Светлана. — А мы вам сюрприз! — Какой кошмар, — прошептал Арсений. — Какой счастливый кошмар, — поправила Вероника, сжимая его руку.

***

Чат мам ( после их отъезда, но отправленный в по ошибке созданный общий чат) Светлана: Галина, они сидели обнявшись! Я видела в щелку! Галина: И целовались! Я тоже видела! Он ее в губы целовал! Это прогресс! Светлана: Я сказала, что приехала кормить. Но на самом деле я просто хотела убедиться, что он не спугнул нашу Вероничку своей дурацкой серьезностью. Галина: Не спугнул. Она смотрит на него как кошка на сметану. Светлана: А он на нее — как пес, которому дали кость. Галина: Светлана, вы поэт. Светлана: Я бабушка в душе. Усыновленная, правда, пока. Вероника: МАМА, ВЫ В ОБЩИЙ ЧАТ НАПИСАЛИ. Галина: Ой. Светлана: Ой. Арсений: Мама, подглядывать нехорошо. Светлана: Я не подглядывала. Я проверяла, как вы там. Арсений: С биноклем? Светлана: А ты откуда знаешь про бинокль? Арсений: Мама... Вероника: Я ВАС ОБЕИХ ЗАДУШУ. Галина: Только после того, как вы поженитесь, доча. Мы настаиваем. Светлана: И внуков родите. Тогда душите, пожалуйста. Арсений: Я выхожу из чата. Вероника: Я с тобой. Галина : Смотрите, уже «я с тобой»! Светлана, вы видели? Светлана: Видела. Я все вижу. У меня ж бинокль.