ГЛАВА 2. Территория боли

Они не стали продолжать в баре. Чуя отстранился первым — не потому, что хотел, а потому, что понял: ещё секунда, и он сделает то, о чём потом будет жалеть. Не в моральном смысле — с моралью у него всегда были сложные отношения, — а в стратегическом. Касибада была тем типом противника, которому нельзя показывать, как сильно он хочет её. Она использует это. Обязательно использует. Он отпустил её затылок, отодвинулся на безопасное расстояние. Юмико не двинулась с места, но её дыхание всё ещё было сбивчивым, и это было единственной уступкой, которую она ему сделала за весь вечер. — Я отвезу тебя домой, — сказал Чуя, поднимаясь. — Это приказ? — она прищурилась, возвращая себе привычную маску насмешливости. — Это предложение, от которого ты не откажешься. — Ого, — она медленно встала, поправляя свитер, который сбился в драке. — А раньше ты был скромнее. Что случилось? Поцелуй развязал тебе язык? — Садись в машину, Юмико. — Как скажешь, — она бросила на стойку деньги, кивнула хозяину, который даже не поднял головы, и направилась к выходу. Чуя смотрел ей вслед. В её походке не было ни капли смущения или неуверенности — ровный шаг, прямая спина, чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам после того, как он сбил ей причёску. Она выглядела так, будто только что выиграла раунд. И, чёрт возьми, она была права. На улице его ждал «Maserati» — чёрный, низкий, злой. Юмико остановилась рядом с пассажирской дверью, но не открыла её, а повернулась к Чуе, прислонившись спиной к машине. — Ты знаешь, где я живу? — спросила она, засунув руки в карманы юбки. — Да. — Следил? — Узнавал. — Какая разница? — она усмехнулась. — В любом случае это звучит одинаково. — Садись, — повторил он, открывая дверь с водительской стороны. Юми пожала плечами и скользнула на пассажирское сиденье с грацией, которая была у неё в крови. Кожаные кресла скрипнули под её весом, запах горького апельсина заполнил салон, и Чуя вдруг подумал, что этот запах — единственное, что останется от неё, если однажды она исчезнет. Или он её убьёт. Второе было не менее вероятно. Двигатель заурчал, и они выехали на набережную. — Ты знаешь, — сказала Юмико, когда они проехали третий светофор, — если бы ты хотел просто отвезти меня домой, ты бы не сел за руль сам. У тебя есть водители. — Я люблю водить. — Ты любишь контролировать, — она вытянула ноги, положив лодыжки на торпеду, и Чуя заметил, как колготки блестят в свете фар встречных машин. — Водитель — это зависимость от чужого маршрута. Ты терпеть не можешь, когда кто-то решает за тебя, куда ехать. — Ты психоаналитик? — Я просто внимательная, — она повернула голову, глядя на его профиль. — Ты злишься на меня за тот поцелуй? — Я не злюсь. — Злишься. Потому что хотел его больше, чем я, но я отстранилась. Нет, постой, — она задумалась на секунду, — это ты отстранился первым. Но я сделала вид, что ничего не случилось, а ты не можешь сделать вид, потому что для тебя всё либо есть, либо нет. Чуя стиснул руль так, что побелели костяшки. — Ты всегда говоришь то, что думаешь? — О, нет, — она улыбнулась. — Я говорю то, что нужно. Сейчас — нужна правда. Потому что если я сейчас начну врать, ты высадишь меня посреди дороги, и потом мы не увидимся неделю, а я не хочу ждать неделю. — Почему? — Потому что я хочу тебя, — сказала она так же спокойно, как до этого говорила про кота. — Физически. Это не откровение, Чуя. Ты и сам знаешь. Он промолчал. Внутри всё сжалось — от злости, от желания, от бессилия перед её манерой называть вещи своими именами в самый неподходящий момент. — Но ты не сделаешь первый шаг, — продолжила девушка, глядя в окно на огни порта. — Потому что если сделаешь, то признаешь, что я тебе нужна. А ты не хочешь мне это давать. — Ты говоришь так, будто уже всё решила. — Я ничего не решаю, — её голос стал тише. — Я просто вижу то, что есть. Они въехали в её район — тихий, дорогой, с узкими улочками и домами, блестящими от новизны. Чуя остановил машину у её подъезда, но не заглушил двигатель. — Приехали, — сказал он. Юмико не двинулась с места. — Поднимешься? — Нет. — Почему? — Потому что я не идиот. Она повернулась к нему. В темноте салона её красные глаза казались почти чёрными, но он знал, что это обман. При свете они были яркими, как капли крови на снегу. — Ты боишься, — сказала она. — Не меня. Себя. Того, что сделаешь, если останешься со мной наедине. — Я не боюсь. — Боишься, — она подалась вперёд, сокращая расстояние. — И правильно делаешь. Потому что если ты сейчас поднимешься, то к утру возненавидишь меня так сильно, как никого в своей жизни. — А ты? — А я, — она коснулась его щеки кончиками пальцев, — буду любить тебя ещё сильнее. Потому что я ненормальная, помнишь? Он перехватил её руку, не давая убрать. В её словах была правда — та самая, которую она использовала как оружие. Она знала, что он не может устоять против правды. Потому что в мире, где все врут, её редкая честность была наркотиком. — Ты говоришь это, чтобы я поднялся, — сказал он. — Да, — согласилась она без колебаний. — Но это не значит, что я вру. Она ждала. Не двигалась, не уговаривала, просто сидела в полуметре, и её дыхание было спокойным, а пульс на запястье, которое он держал, — ровным. Она не боялась его. И это было одновременно самым притягательным и самым бесящим в ней. Чуя отпустил её руку, заглушил двигатель. Юмико улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась на её лице только когда она получала то, чего хотела, но делала вид, что это её удивило. — Я знала, — сказала она, открывая дверь. — Заткнись, — ответил Чуя, выходя следом. --- Её квартира была стерильно чистой и абсолютно безликой. Белые стены, минимум мебели, никаких личных вещей на виду. Чуя огляделся, пока Касибада сбрасывала туфли у порога. Квартира могла принадлежать кому угодно — от преуспевающего юриста до профессионального убийцы. Ни одной зацепки. Ни одной слабости. — Раздевайся, — сказал он, когда она прошла в гостиную. Юмико обернулась, и на её лице мелькнуло выражение, которое он не смог прочитать. — Приказываешь? — Прошу. — Это ново, — она медленно стянула свитер через голову, и Чуя увидел её в первый раз без слоя одежды, которая скрывала то, что он и так знал, но не был готов увидеть. У неё было тело, которое создавали для того, чтобы разрушать чужой контроль. Тонкая талия, переходящая в широкие бёдра, грудь, которую не скрывал даже самый плотный свитер, кожа, бледная в тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи. Она стояла перед ним в чёрном кружевном бюстгальтере и юбке, которая всё ещё сидела на бёдрах, и не пыталась прикрыться. — Нравится? — спросила она. — Ты знаешь ответ. — Я хочу услышать. — Не услышишь. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её пальцы легли на его ремень, но она не расстегнула его — просто провела по пряжке, изучая, как он реагирует. — Ты всегда такой упрямый? — спросила она, глядя снизу вверх. — А ты всегда такая… — Она перебила его поцелуем. На этот раз не было грубости, с которой он напал на неё в баре. Юки целовала его медленно, глубоко, с такой концентрацией, будто хотела запомнить вкус. Её язык скользнул по его нижней губе, зубы прикусили её, не больно, но ощутимо, и Чуя зарычал, прижимая её к ближайшей стене. — Осторожнее, — выдохнула она в его губы, — соседи. — Насрать. — Мне тоже, — она рассмеялась, и этот смех был настоящим, без примеси игры. Он расстегнул её юбку, позволив ей упасть на пол. Руки скользнули по бёдрам, сжали их с силой, которая должна была оставить синяки. Юки не возражала. Она запустила пальцы в его волосы, потянула, запрокидывая его голову, и поцеловала в шею, оставляя влажный след. — Ты хочешь меня, — сказала она, и это было не вопросом. — Ты думаешь, это что-то меняет? — Думаю, что это всё, что имеет значение, — она отстранилась, посмотрела ему в глаза, и в её взгляде не было прежней насмешки — только прозрачная, пугающая честность. — Сейчас, здесь. Не завтра, не через месяц. Сейчас. Чуя подхватил её под ягодицы, прижимая к себе. Она обхватила ногами его талию, и в этом движении не было ни грамма стеснения — только уверенность человека, который знает, чего хочет, и не боится это взять. Он понёс её в спальню, не спрашивая, где она. Нашёл сам — через вторую дверь. Кровать была большой, с белым постельным бельём, которое хрустело под их весом. Он навис над ней, опираясь на руки, и смотрел, как её грудь вздымается под кружевом, как красные глаза блестят в темноте, как она закусывает нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. — Улыбайся, — сказал он. — Я знаю, что хочешь. — Я всегда хочу, когда ты рядом, — она провела ногтями по его груди, расстегивая рубашку. — Это моя проблема. — И моя. Он сорвал с неё бюстгальтер одним движением, и она даже не охнула — только выгнулась навстречу, когда его губы нашли её шею, ключицу, грудь. Она пахла апельсином и потом, и этот запах смешивался с чем-то ещё — чем-то её собственным, глубоким и тёплым. Чуя вжимал её в матрас, оставляя следы на коже, и она не сопротивлялась, только пальцы впивались в его спину, оставляя алые полосы. — Ты грубый, — сказала она, когда он перевернул её на живот. — Терпи. — Я и так терплю, — её голос дрогнул, когда он прижался к ней сзади, вжимая в постель. — Всю жизнь терплю. Он замер. — Что это значит? — Ничего, — она повернула голову, глядя на него через плечо. — Просто слова. Не обращай внимания. Но он уже обратил. И она знала. Она всегда знала, какие слова бросить, чтобы он остановился, задумался, начал искать скрытый смысл там, где его, возможно, не было. Или был. С ней никогда нельзя было быть уверенным. — Ты специально, — сказал он, не отпуская её. — Всегда, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой хотелось либо поцеловать её, либо придушить. — Но это не значит, что я хочу, чтобы ты останавливался. — Я не останавливаюсь. — Тогда докажи. Он вошёл в неё резко, без подготовки, и она вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу. Её тело напряглось под ним, но она не отстранилась, не попросила быть мягче. Она знала, что не получит. И не хотела. Он двигался жёстко, сбивая дыхание, заставляя её сжимать простыни, пока костяшки не побелели. Она не просила пощады — только стонала, приглушённо, в подушку, и эти звуки были лучше любой похвалы. Чуя схватил её за волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгнуть спину. — Посмотри на меня. Она повернула голову, насколько могла, и в её глазах горело что-то — не боль, не удовольствие, а что-то третье, что он отказывался называть. — Ты ненавидишь меня за это? — спросил он, и его голос был хриплым, чужим. — Нет, — она выдохнула, и в её голосе прорезалась улыбка. — Я ненавижу тебя за то, что ты не можешь просто взять то, что хочешь. Всегда думаешь, что должен что-то доказывать. Даже сейчас. Он отпустил её волосы, перевернул на спину, вжимая в матрас. Их лица разделяли сантиметры. Он видел каждую чёрточку, каждый микроскопический блик в её глазах. — Я не доказываю. — Доказываешь, — она коснулась его щеки, мягко, почти нежно, и этот жест контрастировал с тем, как её бёдра двигались ему навстречу. — Себе. Мне. Миру. Что ты не нуждаешься. Что можешь уйти в любую секунду. — Могу. — Но не уходишь, — она притянула его к себе, шепча в губы: — И не уйдёшь. Он поцеловал её так, что она замолчала. Они двигались в унисон, и в этом ритме не было гармонии — была борьба. Кто кого. Кто сдастся первым. Кто первый скажет то, что потом нельзя будет забрать обратно. Девушка вцепилась ему в плечи, царапая кожу, её дыхание сбилось, и она кончила с тихим, почти жалобным стоном, которого он от неё не ожидал. Это было не громко, не театрально — просто судорожный выдох, как будто её ударили в солнечное сплетение. Чуя смотрел на неё сверху, на её раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, на разметавшиеся по подушке чёрные волосы, и чувствовал, как что-то внутри него сдвигается, ломается, перестраивается в новый, неправильный порядок. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как её пальцы гладят его затылок, успокаивающе, как будто она утешала его. Или праздновала победу. Они лежали так несколько минут. Потом Чуя откатился на спину, уставившись в потолок. — Я не останусь на ночь, — сказал он. — Я знаю, — ответила Юмико, не двигаясь с места. — Не злишься? — А смысл? — она повернула голову, глядя на него сбоку. — Ты всё равно уйдёшь. Злись — не злись, результат один. — Ты могла бы попросить. — Я никогда ничего не прошу, Чуя. Я беру. Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — И что ты взяла сегодня? Касибада села на кровати, подтянув колени к груди. Простыня сползла, открывая следы его пальцев на её бёдрах. Она посмотрела на них без стыда, даже с каким-то отстранённым любопытством, как будто изучала результаты эксперимента. — Твоё внимание, — сказала она. — Твою злость. Твоё тело. Этого достаточно. — Надолго? — Никогда не знаешь, — она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Может, до завтра. Может, до следующего раза. Ты же знаешь, я не умею привязываться. — Это ложь. — Возможно, — она потянулась, и свет из окна упал на её фигуру, высвечивая каждый изгиб. — Но ты никогда не узнаешь, что здесь правда, а что — игра. И это тебя держит. Чуя сел, начал одеваться. Движения были резкими, злыми — на себя, на неё, на ситуацию, в которой он оказался, хотя знал с самого начала, чем это кончится. — Ты опасна, — сказал он, застёгивая ремень. — Знаю, — она наблюдала за ним, не пытаясь одеваться или прикрываться. — Поэтому ты меня и хочешь. — Я хочу тебя, несмотря на это. — Нет, — она покачала головой. — Именно поэтому. Если бы я была безопасной, скучной, предсказуемой — ты бы давно меня бросил. Я тебе нужна ровно настолько, насколько бешу. Он не нашёлся, что ответить. Потому что она была права. У двери он остановился, обернулся. — Тот информатор, с которым я должен был встретиться. Кто его сдал портовой полиции? Юки лежала на кровати, глядя в потолок, и её лицо было спокойным, как у спящей. — Как ты думаешь? — Я спрашиваю. — Ты уже знаешь ответ, — она повернула голову. — Просто хочешь, чтобы я сказала это вслух. — Это ты? — А если да? — её красные глаза блеснули в темноте. — Что ты сделаешь? Чуя сжал кулаки. В голове билась одна мысль, простая и яростная: она снова играет. Снова проверяет границы. Снова вынуждает его выбирать между тем, что правильно, и тем, что он хочет. — Если это ты, — сказал он медленно, — то ты только что влезла в операцию Портовой мафии. — Я влезла в операцию, которая шла через моего информатора, — поправила она. — Тот человек работал на меня за месяц до того, как вышел на тебя. Я имела полное право убрать его со стола, если он начал работать на две стороны. — Ты не предупредила. — А ты бы поверил? — она села, глядя на него в упор. — Ты бы воспринял это как помощь или как очередную манипуляцию? Он молчал. — Вот видишь, — она опустила ноги на пол, встала, подошла к нему, не скрывая наготы. — Ты не доверяешь мне. Ни на грамм. Поэтому я действую сама. И ты будешь злиться, будешь ненавидеть, но ты никогда не сможешь меня убрать, потому что я всегда на шаг впереди. — Это угроза? — Это констатация факта, — она коснулась его лица, и он позволил — потому что устал бороться, потому что её кожа была тёплой, потому что она пахла им и собой одновременно. — Я не твой враг, Чуя. Но я и не твой друг. Я — то, что ты не можешь контролировать. И пока это так — я буду рядом. Он перехватил её запястье, сжал. Она не дрогнула. — Когда-нибудь это кончится, — сказал он. — Твои игры, моя злость. Всё. — Конечно, — она кивнула. — Всё кончается. Но не сегодня. Она поцеловала его в уголок губ — легко, почти невесомо, и отстранилась. — Иди, — сказала она. — Пока я не передумала и не попросила остаться. Чуя посмотрел на неё — на её спокойное лицо, на следы на шее, на расслабленную позу, — и понял, что проиграл этот раунд. Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. В машине он сидел несколько минут, не заводя двигатель. Потом достал телефон, набрал номер. — Проверьте информацию по объекту Юмико Касибада, — сказал он в трубку. — Всё. От А до Я. Он сбросил вызов, завёл мотор и выехал на пустынную набережную. В зеркале заднего вида горел одинокий свет в её окне.