Глава 3. "Звон"

Звон бубенцов ударил по ушам так внезапно, что Феликс рефлекторно схватился за голову. — Да твою ж мать, — прошипел он сквозь зубы. Он резко обернулся — так резко, что шею прострелило острой болью, а перед глазами поплыли разноцветные пятна. Надежда была глупой, детской, совершенно иррациональной. Он знал, что никого не увидит. Знал, что Помни не может стоять у него за спиной. Знал, что это просто игра воображения, ошмётки цифрового мира, застрявшие в его воспалённом мозгу, как заноза, которую не вытащить. Но он всё равно обернулся. Никого. Конечно. Пустая комната. Пыль в свете фонаря. И его собственная тень на стене — длинная, уродливая, с торчащими ушами, которых больше не было. — Идиот, — бросил он в пустоту. Голос — хриплый, злой, сорванный. — Грёбаный идиот. Зрачки расширились на секунду — и снова сузились. Взгляд стал прежним. Мёртвым. Тем самым, который он носил ещё до цирка и в нём. Который говорил всем вокруг: «Отвали, мне насрать». Он развернулся обратно к столу. Сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Кулаки в карманах — сжаты до хруста в пальцах. «Не думай об этом. Просто не думай». Вечер тянулся медленно. Бесконечно. Как та цифровая ночь в цирке, когда они с Помни сидели в приключении и смотрели на звёзды, которых на самом деле не существовало. Тогда время тоже текло по-другому. Тягуче. Сладко. Сейчас — сладко не было. Была только пыль, которая поднималась от старых вещей, и тишина, которая давила на уши сильнее, чем любой звук. Он решил убраться не потому, что вдруг захотел чистоты. А потому что нужно было занять руки. Забить башку чем-то тупым и механическим, чтобы этот долбаный звон утих. Он сгребал вещи, швырял их, не глядя. Футболки летели на кровать. Кружки гремели в раковине — одну он расколол, потому что слишком резко поставил. Бумаги, чеки, старые флешки — всё в ящик. Ящик заедал, он пнул его ногой, тот подчинился. К восьми вечера комната выглядела так, будто здесь только что прошёл торнадо, но в обратную сторону. Грязно, но обитаемо. «Сойдёт», — решил он. Он подошёл к окну. Отодвинул штору — старую, выцветшую. За окном был город. Обычный. Серый. Весенний. Апрель только начался, но снег уже сошёл, оставив после себя грязь, мокрый асфальт и тоскливое чувство, что ничего хорошего не случится. Фонари горели жёлтым — тусклым, каким-то больным. Вдалеке мигала вывеска круглосуточного магазина. Мигала неровно, будто у неё тоже кончались силы. Небо было тёмным. Без единой звезды. Облака затянули всё — тяжёлые, низкие, готовые вот-вот пролиться дождём, который никому не нужен. Где-то лаяла собака. Где-то сигналила машина. Где-то, он не мог понять, где именно, играла музыка. Тихо, едва слышно. Грустная. Про то, как кто-то кого-то ждёт, а тот не приходит. Он смотрел на это всё и не чувствовал ничего. Ни тоски по дому — потому что домом эту дыру нельзя было назвать. Ни радости от возвращения — потому что возвращаться было некуда. Не к кому. Ни страха перед будущим — потому что будущее казалось таким же серым и плоским, как этот асфальт внизу. Только пустота. Только холод в груди. И где-то на краю сознания — этот дурацкий, назойливый звон бубенцов, который не умолкал. «Зачем ты вернулся? — спросил он себя. — Чтобы смотреть в это окно? Чтобы ждать, когда что-то изменится? Ничего не изменится. Ты знаешь. Никогда не менялось». Он отвернулся от окна. Прошёлся по комнате. Остановился. Посмотрел на кровать — пустую, незаправленную, с продавленным матрасом, который помнил его тело лучше, чем он сам. Живот скрутило снова. На этот раз сильнее. Голод напомнил о себе не вежливым покалыванием, а ударом под дых. — Чёрт с тобой, — буркнул он и пошёл искать кошелёк. Кошелёк нашёлся в куртке — старой, чёрной, висевшей на спинке стула вечность. Внутри было немного денег. Мятой купюрой. Мелочь. Карточка, которую он не помнил, когда в последний раз использовал. Он натянул толстовку. Капюшон — на голову. Вышел, не закрывая дверь. Насрать. Подъезд вонял мочой, кошками и чьей-то безнадёгой. Лампочка мигала в такт его пульсу — туда-сюда, туда-сюда, будто дразнилась. Феликс спустился, толкнул дверь ногой. Вышел. Воздух ударил в лицо — сырой, холодный, с запахом бензина и мокрой земли. Настоящий. Не тот стерильный воздух Цирка, от которого хотелось блевать своей идеальностью. Он шёл медленно. Не потому что не мог быстрее — потому что было насрать. Ноги несли его к магазину сами, на автомате, как сотни раз до этого. Фиолетовый капюшон был натянут до самых бровей. Он смотрел из-под него на прохожих. Косо. С подозрением. Как зверь, который не понимает, кто здесь хищник, а кто — добыча. Девушка в пальто болтала по телефону и смеялась — громко, дешёво, для кого-то, кому не насрать. Мужик с собачонкой — та тявкала на каждую тень, дёргала поводок, будто хотела сбежать от своего же хозяина. Парень на электросамокате пронёсся мимо — чуть не сбил. Феликс даже не отшатнулся. «Сбил бы и хер бы с ним. Может, проснулся бы в Цирке. Или не проснулся вообще. Вариант тоже неплохой». Никто на него не смотрел. Никому не было дела до парня в фиолетовой толстовке. Обычный. Стандартный. Таких тысячи. «Как и должно быть». И тут — снова. Звон. Тихий. Сначала он подумал — показалось. Но нет. Он бился где-то в затылке, в висках, в самом центре черепа, туда, где не должно быть никаких звуков. Будто кто-то специально подбирал тайминг. Словно напоминал ему, что кому-то было не плевать. Феликс остановился посреди тротуара. Люди обходили его — кто-то бросал косые взгляды, кому-то было похуй. Он стоял, сжав кулаки в карманах, и чувствовал, как поднимается злость. — Блять, — прошипел он. Зажмурился. Сильно. Так, что в глазах вспыхнули разноцветные круги. Сжал челюсть — до хруста в челюстном суставе. «Этого нет. Этого нет. Это просто шум в ёбаном мозгу, который сварился в цифровом дерьме». Он открыл глаза. Пошёл быстрее. Почти побежал. Магазин встретил его белым светом, дешёвой музыкой и запахом чистящего средства. Районный супермаркет — такой же серый и унылый, как и всё вокруг. Полки с чипсами. Стеллажи с газировкой. Холодильники с замороженными полуфабрикатами. Он взял корзину — не потому что собирался много покупать, а потому что руки нужно было чем-то занять. Пошёл вдоль рядов, почти не глядя. Лапша. Три пачки. Энергетики. Шесть банок. Ещё одну — на всякий случай. Семь. Печенье — какое-то, без разницы. Хлеб — если не заплесневеет раньше, чем он его съест. Кассирша даже не подняла голову. Пробила. Назвала сумму. Взяла деньги. Феликс вышел. Пакет оттягивал руку. Внутри звенели банки — звоном металлическим, резким, который хоть немного перебивал тот, другой. Дома он вывалил пакет на стол. Открыл банку. Сделал глоток. Сладко. Газированно. Отвратительно. — Ничего не изменилось, — сказал он вслух. Комнате. Стенам. Себе. — Вообще нихера. Он допил банку. Смял. Кинул в угол — туда, где уже валялась разбитая гарнитура. Звякнуло глухо, обиженно. И сел за комп. Пять ночей. Пять долбаных ночей он просидел перед монитором, как ёбаный сталкер. Энергетики стояли рядами — полные, пустые, полные, пустые. Глаза покраснели, под ними залегли чёрные круги. Пальцы сами бегали по клавиатуре. Вбивали запросы. Открывали вкладки. Закрывали. Открывали снова. YouTube. Заброшки. Мало подписчиков. Двадцать пять лет. Бухгалтер. Он искал по-всякому. По словам. По фразам. По тому, как она говорила — этот её тихий голос, эти интонации. Ничего. Тысячи видео. Тысячи девок с камерами. Тысячи голосов — не её. Ни один не её. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что ищет. Ненавидел привязанность, которая тянула его за яйца и не отпускала. Ненавидел то, как его сердце — это глупое, никому не нужное сердце — начинало биться быстрее при каждом новом видео. Ненавидел надежду, которая каждый раз поднималась в груди — маленькая, хрупкая, беспомощная — и каждый раз разбивалась об экран, когда голос оказывался чужим. Одна часть его — та, что привыкла быть одна, та, что выживала годами в пустоте — кричала: «Прекрати! Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что не найдёшь.» Но другая часть, сама того не желая — не могла остановиться. Она нуждалась в этом поиске. Нуждалась в Помни. Не как в идее, не как в обещании. А как в чём-то реальном. Осязаемом. Тёплом. «Если я перестану искать — я потеряю её окончательно. А если я потеряю её — я потеряю себя». На третью ночь он встал из-за стола. Ноги затекли. Спина болела. В голове шумело — то ли от энергетиков, то ли от недосыпа, то ли от того, что он слишком долго смотрел в экран. Он пошёл в ванную. Плеснул в лицо ледяной водой. Раз. Другой. Третий. Стоял, согнувшись над раковиной, и смотрел на капли, которые срывались с кончика носа. В зеркале отражался чужой человек. Бледный. Измождённый. С глазами, в которых не осталось ничего, кроме усталости. «Зачем? — спросил он себя. — Зачем это всё? Почему я до сих пор держусь? Для чего?» Он не ждал ответа. Ответа не было. Только тишина. Только звук капающей воды. Только его собственное дыхание — хриплое, прерывистое. И тогда — снова. Звон. Тихий. Ласковый. Почти нежный. Он обернулся. Резко. С надеждой, которую не мог контролировать. С тем глупым, детским ожиданием, что вот сейчас — сейчас — она будет стоять в дверях. В своём дурацком колпаке. С бубенцами, которые звенят при каждом движении. И улыбнётся. И скажет: «Я здесь. Я же обещала». Никого. Только пустой коридор. Только его собственное отражение в зеркале — испуганное, жалкое, с расширенными зрачками. Он усмехнулся. Горько. Безрадостно. — Как тупо, — сказал он. — Как же это тупо. Вернулся к столу. Сел и открыл новую вкладку. На пятую ночь его накрыло. Он это чувствовал по тому, как тряслись руки. По тому, как двоилось в глазах. По тому, как энергетики перестали помогать — он пил их, как воду, но организм просто отказывался реагировать. Восьмая банка полетела в угол. К остальным. Звякнула — и затихла. Время на часах — 01:57. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и тупо смотрел в потолок. Глаза закрывались. Открывались. Закрывались. Открывались. Каждый раз — всё тяжелее. Рука упала на мышку. Пальцы дёрнулись. Курсор прыгнул на рандомное видео в рекомендованных. — Да похуй, — прошептал он. И вырубился. Прямо за столом. Лицом в сложенные руки. Монитор светил в лицо — ярко, бело, навязчиво. Ему снился Цирк. Снилось озеро, которое ничего не отражало. Снился звон бубенцов. Снилась Помни — она сидела рядом, смотрела на него своими бездонными глазами и улыбалась. Не говорила ни слова. Просто была рядом. «Я здесь, — шептали её губы. — Я не уйду». Он хотел ответить... Хотел сказать «я знаю»... Хотел взять её за руку. Но не успел. Потому что сквозь сон — сквозь тишину, сквозь пустоту — пробился звук. Голос. Не тот, что в Цирке. Другой. Настоящий. Живой. Он говорил о бетонных стенах и заброшенных заводах. О пыли, которая покрывает всё слоями. О тишине, которая громче любого крика. — …и знаете, здесь есть что-то особенное. Как будто время остановилось. Как будто люди ушли только вчера, оставив после себя эхо. Голос был тихим. Ласковым. Почти шёпотом. И этот голос был... Таким знакомым. Он пошевелился во сне. Что-то кольнуло в груди. Что-то знакомое. Что-то, что он не мог объяснить. — Иногда мне кажется, что заброшки — это единственные места, где я могу быть собой. Где никто не ждёт от тебя ничего. Где ты просто… существуешь. Голос дрогнул на последнем слове. Совсем чуть-чуть. На полтона. На полсекунды. Феликс дёрнулся. Веки дрогнули. В голове — звон. Громче, чем когда-либо. Настойчивее. Требовательнее. — И знаете… я встретила там одного человека. Во сне. Или не во сне. Я до сих пор не поняла. Но он пообещал мне кое-что. Сказал, что попробует. Ради меня. — Пауза. Тишина. Потом — тихий смех, почти неслышный. — Глупо, да? Верить в обещания, которые дал тебе тот, кого ты даже не знаешь. Но я верю. Почему-то я верю. Феликс открыл глаза. Один глаз. Второй не слушался — слипался, сопротивлялся, требовал ещё минуту сна. Но первый увидел. Экран. Яркий. Белый. И на нём — кадр. Стоп-кадр. Заброшенное здание. Стены в граффити. Пол, заваленный мусором. И девушка, которая перевернула камеру на себя. Он замер. В голове — пустота. Мысли разбежались, попрятались по углам, оставив после себя только одно — то самое чувство. То, которое невозможно описать словами. Которое не подчиняется логике. Девушка на экране была маленького роста — на видео сложно было понять точно, но он чувствовал. Худая. Тёмные волосы — длинные, чуть растрёпанные, как будто она только что сняла шапку. Лицо бледное, с острыми скулами — такими же, как у него. И глаза. Боже, её глаза. Один — голубой. Светлый. Чистый, как глубокое море, в котором хочется утонуть. Второй — карий. Тёмный. Гетерохромия. Редкая. Необычная. Такая, которую невозможно забыть. Он смотрел в эти глаза — и не мог дышать. «Это она». Мысль пришла не как озарение. Не как вспышка. Она пришла как удар. Как грубая, тяжёлая рука, которая схватила его за грудь и припечатала к стене. «Это она. Помни. Это её голос. Я узнаю его из тысячи. Я узнаю его с закрытыми глазами. Я узнаю его в пустоте, в тишине, в самом конце мира». Он расширил глаза. В груди что-то сжалось — больно, сладко, отчаянно. Руки задрожали. Он не понимал — от страха? От надежды? От того, что слишком долго искал и наконец нашёл? «Не верь. Не смей верить. Это может быть кто угодно. Просто девушка с гетерохромией. Их много. Тысячи. Миллионы. Не обманывай себя». Он заставил себя отвести взгляд от её лица. Перевёл его на название канала. На число подписчиков. 9 подписчиков. Девять. Сердце пропустило удар. «Первое совпадение». Он сглотнул. Горло пересохло — хоть криком кричи. Он потянулся за банкой энергетика — пустая. Все пустые. Чёрт. Он снова посмотрел на экран. Девушка на стоп-кадре улыбалась — чуть грустно, чуть задумчиво. В её глазах — тех самых, разного цвета — было что-то знакомое. Что-то, что он видел в Цирке. В Помни. Когда она сидела рядом. Когда молчала. Когда брала его за руку. «Двадцать пять лет, — подумал он. — На вид — вполне. Ещё одно совпадение». Два совпадения. Два маленьких, хрупких совпадения, которые ничего не доказывали. Которые могли быть просто случайностью. Просто игрой чисел. Но третьего не было. Третьего могло и не быть. «Не смей. Не смей верить. Ты разобьёшься. Ты рассыплешься. Ты не выдержишь ещё одного падения». Он смотрел на экран. На её лицо. На её глаза. На губы, которые чуть приоткрыты, будто она хотела сказать что-то важное, но передумала в последний момент. И в голове — звон. Тихий. Спокойный. Убаюкивающий. Звук бубенцов. Он не стал оборачиваться. Не стал проверять — вдруг на этот раз она там. Вдруг чудо случилось. Вдруг всё было не зря. Он просто сидел, смотрел на экран и слушал. Звук бубенцов убаюкал его. Уложил на ковёр из тишины. Укрыл одеялом из воспоминаний. Он чувствовал, как веки тяжелеют. Как тело расслабляется — впервые за пять ночей. Как напряжение уходит из плеч, из шеи, из пальцев, которые всё ещё сжимали пустую банку. Он не боролся. Не пытался остаться в сознании. Не говорил себе «ещё пять минут». Он просто закрыл глаза. И перед тем, как провалиться в темноту — тёплую, мягкую, обещающую покой — он прошептал. Одними губами. Почти без звука. — Помни… ты же помнишь? Я пытаюсь. Ради тебя. Бубенцы звенели. Тише. Тише. Пока не затихли совсем. И в комнате воцарилась тишина. Только монитор светил в пустоту. Только на экране застыло лицо девушки с разными глазами. Только где-то за окном начинался новый день — серый, холодный, ничего не обещающий. Но в груди Феликса — там, где последние пять ночей было только пусто — теперь что-то теплилось. Маленькое. Хрупкое. Беспомощное. Надежда.