Глава 5. "Нулевой цикл"

Он проснулся не от будильника. Шея затекла так, что он не мог повернуть голову. Спина ныла тупой, въедливой болью — награда за очередную ночь на стуле. Феликс разлепил глаза, чувствуя, как перекладины впились в рёбра через тонкую ткань футболки. Он снова не пошёл на кровать. Опять. Потому что кровать была слишком большой. Слишком пустой. Слишком громкой в своей тишине. А стул — хотя бы не врал. Стул честно говорил: «Ты здесь никто. Сиди и не ной». Он поморщился, выпрямляя спину. Позвоночник хрустнул — мерзко, противно, как сухая ветка. В комнате было тихо. Слишком тихо. Та тишина, которая бывает только перед рассветом, когда даже город замирает, будто боится пошевелиться. Феликс открыл глаза и сразу понял — что-то не так. Она была здесь. Не в комнате. Не рядом. Где-то на границе — между сном и явью, между воспоминанием и реальностью. Он чувствовал её присутствие так же отчётливо, как чувствовал, как затекли ноги. Как болит шея. Как он сам себя загоняет в эту долбаную клетку. «Помни». Он не позвал. Не прошептал. Просто подумал — и в ответ пришёл звон. Бубенцы. Тихие, далёкие, как будто она шла по коридору, но не приближалась. Словно застыла на месте, боясь сделать лишний шаг. Феликс приподнялся на стуле, всматриваясь в полумрак комнаты. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал — если он осмотрит комнату, то никого не увидит. Но он посмотрел. Никого. Только тень от вешалки. Только старый шкаф с отколотой ручкой. Только собственная тупая надежда, которую он давно должен был задушить. — Идиот, — бросил он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Спишь на стуле, как бомж. Ждёшь призраков. Расклеился. Красавчик. Но звон не утихал. Он стал громче — и вдруг сместился. Теперь он звучал из коридора. Потом — из кухни. Потом — снова из комнаты, но уже с другой стороны. Будто она металась по квартире, не решаясь войти. Будто хотела приблизиться — и не могла. — Помни, — сказал он в пустоту. Звон замер на секунду. А потом — рванул к выходу. Феликс услышал, как бубенцы удаляются: коридор, прихожая, дверь. Он вскочил со стула, чуть не упав — ноги затекли, не слушались. Схватился за стену, выровнялся. Выбежал в коридор — пусто. Открыл входную дверь — за ней была только лестничная клетка с мигающей лампочкой. Никого. Он стоял на пороге, тяжело дыша, и сжимал дверную ручку так, что костяшки побелели. — Долбоёб, — сказал он себе. — Сука. Она не приходила. Это твой больной мозг. Это Цирк, который никак не отпустит. Помни — там. Или её нет вообще. А ты стоишь в трусах на лестнице и ловишь бубенцы. Он захлопнул дверь. Прислонился к ней лбом — холодно, дерьмово, нормально. И тут его накрыло. Не сразу. Сначала просто воздух стал тяжёлым. Потом сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось. Застучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, в самом дне живота. Всё тело стало одним большим пульсирующим комком страха. Он попытался вдохнуть — и не смог. Лёгкие сжались, будто их скрутили в узел. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Феликс схватился за горло — бесполезно, дыхание не возвращалось. Он согнулся, упёрся рукой в колено, второй в стену. Пальцы скребли по обоям, ногти ломались — он не чувствовал. — Давай... давай... — прохрипел он. — Дыши, твою мать... Вдох — короткий, рваный, как у выброшенной на берег рыбы. Выдох — судорожный всхлип. Глаза застилало темнотой. В ушах шумело — не только бубенцы. Кровь. Его собственная кровь, которая бешено неслась по венам, будто пыталась сбежать от него самого. Он сполз по двери вниз. Сел на холодный пол, поджав колени к груди. Обхватил их руками — так, как делал в детстве, когда было страшно. Когда ничего нельзя было контролировать. — Я здесь, — сказал он вслух. Голос дрожал, срывался. — Я здесь. Это просто... просто приступ. Это пройдёт. Всё проходит. Всё... Слова не помогали. Он зажмурился. Сильно. До разноцветных кругов под веками. И начал дышать — медленно, нарочито, с преувеличенным усилием. Вдох на четыре. Задержка. Выдох на четыре. Вдох. Задержка. Выдох. С каждым циклом тиски ослабевали. Нехотя. Будто невидимый враг не хотел отпускать, но терял хватку. Феликс сидел на полу, прижимаясь спиной к двери, и дышал. Тяжело. Громко. Почти с рыданиями. Пот по лицу смешивался со слезами — он не знал, откуда взялись слёзы. Может, от страха. Может, от бессилия. Может, от того, что он так устал. Просто — устал. До костей. До скрежета в суставах. До пустоты в груди, которая никак не заполнялась. Через пять минут — или через час, он не знал — дыхание выровнялось. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено. Пальцы перестали дрожать. Он разжал кулаки — на ладонях остались глубокие следы от ногтей. Феликс откинул голову назад, ударившись затылком о дверь. Посмотрел в потолок. — Ты жалок, — сказал он. Тихо. Спокойно. Без злости. Просто — констатация. — Ты сидишь на полу в коридоре, в собственной квартире, и рыдаешь, как ребёнок. Из-за чего? Из-за того, что тебе показалось? Из-за того, что кто-то не пришёл? Никто не приходил. Никто никогда не придёт. Ты один. Был один. И один сдохнешь. Привыкай уже. Он встал на ноги, но пошатнулся и опёрся лбом о дверь. «Но она была здесь. Я чувствовал. Она рядом. Где-то. Может, этажом ниже. Может, на улице. Может, в той грёбаной кофейне. Она рядом — и убегает. Каждый раз, когда я почти её догоняю — она исчезает. Или я её прогоняю. Или я просто не умею держать то, что важно». Он ударил кулаком в дверь — глухо, беззлобно. Просто чтобы почувствовать боль. Боль была настоящей. В отличие от бубенцов. Он вернулся в комнату. Сел на стул. Провёл рукой по лицу — влажному, хотя в комнате не было жарко. Посмотрел на телефон. 7:42. — Вставай, — сказал он себе. — Иди работай. Зарабатывай деньги. Плати за эту конуру. И не ной. Она не для того просила тебя жить, чтобы ты сгнил на стуле. Жить — это не на стуле спать. Жить — это... хрен его знает. Но явно не это. Он заставил себя подняться. Пошёл на кухню. Сделал бутерброд. Пожевал — не чувствуя вкуса. Тупо пялился в телефон, пока еда не кончилась. Листал ленту — новости, мемы, реклама. Всё то же дерьмо. Всё та же бесконечная карусель контента, с которой он должен был делать вид, что жизнь продолжается. Он сделал глоток холодного кофе из вчерашней чашки — горького, противного. Но он даже не поморщился. И в этот момент телефон пиликнул. Феликс вздрогнул и посмотрел на экран. Почта. Новое письмо. Тема: «Добро пожаловать в команду, Феликс!» Он прочитал первое предложение. Потом второе. Потом перечитал всё сначала. «Мы рады сообщить, что вы прошли отбор на позицию разработчика (удалённо). Все необходимые материалы для начала работы будут отправлены на вашу электронную почту в течение сегодняшнего дня. Ваш первый проект — сопровождение базы данных клиентов. Инструкции во вложении. Желаем продуктивной работы!» Феликс отложил телефон. — Ну, — сказал он в пустоту. — Поздравляю. Ты официально снова часть системы. Будешь писать код, получать деньги, платить за эту конуру и жрать дошик до следующей зарплаты. Звучит как мечта, да? Всё, о чём ты всегда хотел. Он усмехнулся. Безрадостно. «Чем раньше начну — тем быстрее получишь зарплату. Тем быстрее перестанешь считать копейки. Тем быстрее…» Мысль застряла. Он не знал, что будет «тем быстрее». Но это было что-то. Направление. Движение. Даже если по инерции. Он допил кофе. Включил ноутбук. Загрузил письмо. Работа оказалась скучной. Не сложной — однообразной. Строки кода тянулись одна за другой, как вагоны бесконечного поезда. Он правил ошибки, оптимизировал запросы, сверялся с документацией. Всё это было настолько привычным, настолько механическим, что мозг работал вполсилы, освобождая место для другого. Для мыслей. Они приходили незваными. Как тараканы из щелей. Сначала — о работе, о проекте, о том, что надо бы проверить тесты. Потом — о Помни. О её голосе. О том, как она говорила «ты не рассеешься». О том, как сжимала его руку у озера. Он работал три дня подряд. Вставал, садился за ноутбук, писал код, ложился. Иногда забывал поесть. Иногда забывал выключить свет. Комната вокруг него превращалась в кокон — тёмный, душный, безопасный. Стены давили, но он привык к этому давлению. Оно стало таким же естественным, как собственное дыхание. На четвёртый день он поймал себя на том, что смотрит в окно уже двадцать минут, не написав ни строчки. За окном было серо. Всё та же весенняя тоска. Где-то вдалеке, за крышами, скрывалась та кофейня. Где возможно была она. «Я гнию, — подумал он вдруг. — Не в Цирке. А здесь. В этой комнате. Я гнию заживо, как труп, который забыли похоронить. Я выхожу только за едой. Я не вижу солнца. Я не чувствую ветра. Я превращаюсь в часть этой квартиры — в ещё одну сломанную вещь, которую некому выбросить». Он посмотрел на свои руки. Бледные. Худые. С синими венами, которые просвечивали сквозь кожу. «Помни не для того просила меня жить. Она не для того верила в меня, чтобы я сгнил в четырёх стенах». Он закрыл ноутбук. Взял рюкзак. Сунул туда зарядку, наушники, ноутбук. Надел ту же фиолетовую толстовку — другую он так и не купил. «Поработаю в кафе. Хоть сменю обстановку. И…» Он не договорил. Даже в мыслях. «И увижу её» — звучало слишком отчаянно. Слишком жалко. Но это была правда. Он хотел увидеть её снова. Не чтобы подойти. Не чтобы заговорить. Просто — убедиться, что она существует. Что она не исчезла. Что тот день в кофейне не был галлюцинацией. Он вышел из дома. Улица встретила его ветром. Не таким холодным, как в прошлый раз — апрель брал своё. Где-то в воздухе пахло весной и первой грозой. Феликс натянул капюшон, засунул руки в карманы и пошёл. Он шёл не спеша. Не потому что не хотел — потому что боялся. Боялся, что её не будет. Боялся, что она будет, но с кем-то. Боялся, что его снова накроет этот звон, и он не сможет дышать. Кофейня показалась из-за поворота — маленькая, уютная, с жёлтым светом в окнах. Он замедлил шаг, когда до входа оставалось метров двадцать. И увидел её. Она сидела у окна. На том же месте. Ноутбук, чашка, нахмуренные брови. Сегодня она была в сером свитере, слишком большом для неё — рукава закрывали половину пальцев, когда она печатала. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и лезли в лицо. Она сдувала их, но они возвращались. Феликс застыл у входа. Смотрел на неё через стекло, как на экспонат в музее — прекрасный, живой, недосягаемый. Она хмурила нос, когда что-то не получалось. Смешно. По-детски. Нос морщился, губы сжимались в тонкую линию, и вся она становилась похожей на рассерженного котёнка. «Мило», — подумал он. И в этот момент прозвучал звон. Не в голове. Не внутри. Снаружи. Кто-то вошёл в кафе, и дверной колокольчик — старый, медный — издал короткий, чистый звон. Но Феликсу показалось, что это бубенцы. Тысячи бубенцов. Они зазвенели в унисон, ударили по нервам, заставили сердце пропустить удар. Он замер. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. «Это просто колокольчик. Просто дверь. Это не Цирк. Не Помни. Ты здесь. В реальности. Контролируй себя». Он открыл глаза. Посмотрел на неё снова. Она не заметила его. Печатала, хмурилась, сдувала прядь. «Ты справишься. Зайди. Закажи кофе. Сядь за соседний столик. Просто будь рядом. Ничего не говори. Не делай резких движений. Просто — будь». Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул снова. Феликс вошёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не смотрел в её сторону. Прошёл к стойке, глядя прямо перед собой. — Американо, большой, — сказал он. Голос прозвучал ровно. Бариста кивнул. Через минуту стаканчик был в его руке. Феликс развернулся. Посмотрел по сторонам. Свободных столиков было несколько, но он выбрал тот, что стоял к ней боком — чтобы видеть её краем глаза, но не пялиться в упор. Достал ноутбук. Открыл. Загрузил проект. И не смог написать ни строчки. Мысли не шли. Они путались, натыкались друг на друга, застревали в одном и том же месте. В ней. Она сидела в двух метрах от него — живая, настоящая, пахнущая кофе и чем-то сладким, чем-то своим. Он слышал, как она вздыхает, когда что-то идёт не так. Как постукивает пальцами по столу, когда думает. Как иногда тихо напевает что-то себе под нос — мелодию, которую он не узнавал, но от которой на душе становилось странно тепло. Он смотрел в свой телефон, делая вид, что проверяет почту. Но краем глаза следил за ней. Привычка. Или симптом. Он не разбирался. Она потянулась за чашкой, задела край ноутбука, тот дёрнулся, и она — резко, не глядя — схватила его за край, чтобы удержать. Но вместе с ноутбуком с края стола соскользнул телефон. Телефон упал на пол. — Чёрт, — сказала она тихо, нагибаясь. Феликс не думал. Он просто встал, сделал два шага и нагнулся быстрее неё. Его пальцы сомкнулись на корпусе раньше, чем её. Экран не разбит. Повезло. Он выпрямился и протянул ей телефон. Она тоже выпрямилась — и тут же упёрлась взглядом ему в грудь. Потом подняла голову. И ещё выше. Потому что он был на голову выше, а она — маленькая, даже на фоне обычных людей. Их разделяло полметра, и эта разница в росте была почти нелепой. Она посмотрела на него снизу вверх. В её глазах мелькнуло удивление, потом лёгкое раздражение, потом что-то вроде «откуда ты взялся». — Спасибо, — сказала она и потянулась за телефоном. Феликс не отдал. Замер на секунду, держа телефон в руке, и посмотрел на неё. Сверху вниз. С лёгкой усмешкой, которая появлялась на его лице, когда он хотел кого-то задеть, но не сильно. — Ты всегда такая быстрая или только когда вещи падают? — спросил он. Она моргнула. — Что? — Телефон, — он кивнул на свою руку. — Ты его уронила. Я поднял. А ты уже тянешься, как будто я собираюсь его украсть. — Ты его держишь, — парировала она. — И не отдаёшь. Она фыркнула — не то чтобы рассердилась, скорее удивилась его наглости. — Держи, — он протянул телефон. — Он цел. Можешь продолжать работать. И постарайся больше ничего не ронять. У меня спина болит от постоянных наклонов. — А при чём здесь твоя спина? — Я переживаю за своё здоровье. Ты роняешь — я нагибаюсь. Я нагибаюсь — у меня болит спина. Простая арифметика. Она посмотрела на него так, будто он заговорил на языке, которого она не знала. — Ты ненормальный, — сказала она, наконец. — Это диагноз или комплимент? — Наблюдение. — Тогда я наблюдаю в ответ: ты не дотягиваешься до верхней полки в супермаркете. Она замерла. Потом её глаза сузились. — Ты сейчас на что намекаешь? — Ни на что. Просто констатирую факт. — Какой факт? — Что у тебя параметры… камерные. Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Феликс усмехнулся — не зло, скорее устало, будто эта перепалка была единственным развлечением за долгое время. И вдруг — на секунду, на одно короткое, бесконечное мгновение — её лицо наложилось на другое. Пиксельное. С бубенцами на колпаке. С тем же выражением: «ты невыносим, но почему-то я ещё здесь». Он моргнул. Наваждение исчезло. — Ты всегда такой… — она замялась, подбирая слово. — Какой? — Странный, — сказала она, наконец. — Это не новость. — И невыносимый. — Тоже слышал. Она покачала головой, но уголок её губ дёрнулся. Феликс заметил. И почувствовал что-то странное. Тёплое. Живое. То, что он давно не чувствовал. Он развернулся, сделал шаг к своему столику, но остановился и бросил через плечо: — И да. У тебя снова выбилась прядь. С левой стороны. Она машинально провела рукой по волосам, поправляя прядь. И тут же поняла, что попалась. — Ты специально это сказал, чтобы я проверила? — Сработало же, — он сел на своё место, взял остывший кофе и отпил. Она смотрела на него ещё несколько секунд. Потом покачала головой, что-то буркнула себе под нос и снова уткнулась в ноутбук. Но через минуту краем глаза Феликс заметил, что она поправила волосы ещё раз. Уже не глядя в зеркало — просто так. Он усмехнулся в чашку. Она ушла первой. Собрала ноутбук, засунула его в огромный рюкзак, который был почти с неё ростом. Чашку отнесла на стойку. Накинула пальто — слишком лёгкое для апреля, но ей, кажется, было всё равно. Феликс смотрел в экран, не видя ни строчки кода. Слышал, как она возится, как шуршит тканью, как тихо звякает посуда. И когда она направилась к выходу, он поднял голову. Их взгляды встретились. Она шла мимо его столика и бросила на него короткий взгляд — быстрый, колючий, но в нём уже не было раздражения. Скорее — любопытство. И лёгкая усталость от его присутствия. — Уже уходишь? — спросил он. — А я только начал привыкать к твоему ворчанию. — Я не ворчу, — ответила она, замедляясь. — Я комментирую происходящее. — Громко и с выражением. — А ты всегда такой навязчивый? — Только с теми, кто роняет телефоны в моём присутствии. Она закатила глаза — оба сразу, голубой и карий — и это выглядело так забавно, что Феликс едва не рассмеялся. — Слушай, Кролик, — сказала она, и у него внутри всё оборвалось. «Кролик». Просто слово. Случайное. Но оно ударило под дых, как электрический разряд. Она, не замечая его реакции, продолжила: — В следующий раз, когда я уроню телефон, просто сделай вид, что ты его не видел. Ладно? Избавишь нас обоих от неловкости. — Неловкость — это когда ты пытаешься достать что-то с верхней полки и зовёшь на помощь. А я просто проявил вежливость. — Вежливость, — повторила она, скептически изогнув бровь. — Ты себя слышишь? — Идеально. У меня отличный слух. — Ты вообще всегда такой или только при первой встрече? — Какой? — Навязчивый. Телефон поднял — и уже начал знакомится и шутки про рост. — Я не знакомлюсь. Я констатирую факты. — А говоришь так, будто мы уже старые друзья. — Это просто манера. У тебя есть претензии по манере? — Если честно, ты смахиваешь на сталкера. — Не волнуйся. Если я буду кого-то преследовать, то выберу цель повыше. Чтобы шею не задирать. Она покачала головой, но в уголках её губ уже пряталась улыбка. Феликс заметил её. И почувствовал что-то странное — тёплое, невесомое, расправляющееся в груди, как крылья. — Пока, Кролик, — сказала она и толкнула дверь. Колокольчик звякнул. Она вышла на улицу — и первые капли дождя упали ей на лицо. Она не побежала искать укрытие. Не достала зонт. Просто остановилась, запрокинула голову и посмотрела на небо. Первый апрельский дождь. Мелкий, частый, пахнущий весной и чем-то ещё — началом чего-то нового. Она стояла так несколько секунд. Капли стекали по её щекам, путались в выбившихся прядях. И в голове у неё — где-то глубоко, на самом дне — шевельнулось знакомое чувство. «Эти шутки. Этот взгляд. Этот голос. Почему мне кажется, что я уже слышала всё это? Что я уже спорила с кем-то, кто был таким же невыносимым?» Она тряхнула головой, отгоняя мысли. «Глупости. Людей с паршивым характером много. Просто совпадение». Но улыбка с её губ не исчезла. Она шла по мокрому тротуару, и дождь барабанил по её пальто, и в груди было странно легко. Будто она только что пережила что-то важное, но не могла понять — что. Феликс смотрел ей вслед через окно. Она шла не спеша, не прячась от дождя. Среди серых улиц, среди спешащих людей, которые прятали лица под капюшонами и зонтами, она была единственной, кто не пытался спрятаться. Она шла, запрокинув голову, подставляя лицо каплям, и в этом движении было что-то такое... свободное. Будто ей было всё равно. Будто она знала что-то, чего не знали остальные. Она остановилась на секунду. Замерла посреди тротуара, глядя в небо. О чём она думала? О работе? О дожде? Или... о нём? «Из-за меня?» — невольно спросил он себя. Вопрос повис в воздухе, глупый, самовлюблённый, детский. Но он не мог отделаться от ощущения, что в её взгляде, когда она уходила, было что-то. Не благодарность. Не интерес. Что-то другое. Будто она пыталась вспомнить. Он смотрел на неё, на её маленькую фигурку под дождём, на то, как пальто намокает и тяжелеет, на то, как она вдруг — резко, будто очнувшись — встряхнула головой и пошла дальше, быстрее, почти бегом. «Красивая, — подумал он. И сам испугался этой мысли. — Просто красивая. Не Помни. Другая. Но… так похожа. И голос тот же. И эти глаза. И то, как она хмурится. И то, как улыбается краешками губ, когда думает, что никто не видит». Он понял, что так и не узнал её имени. Ни разу за всё время. Ни в Цирке — там у неё было «Помни», прозвище, пустой звук. Ни здесь — в реальности, где у каждого есть имя, написанное в паспорте. Она для него была — девушкой с разными глазами. Девушкой, которая роняет телефоны. Девушкой, которая называет его «Кролик». «Кролик». Слово отозвалось в груди. Он вспомнил Цирк. Свой фиолетовый скин. Дурацкие уши, которые вечно лезли на лицо. И её — Помни — которая никогда не смеялась над ним. Которая просто была рядом. «Она не знает. Она не помнит. Для неё это просто случайное слово. А для меня — якорь, который держит меня на плаву». Он смотрел в окно, пока её фигура не скрылась за поворотом. Дождь усиливался. «Работать сегодня я уже не смогу». Мысль пришла спокойно, без паники. Он закрыл ноутбук, засунул его в рюкзак. Допил остывший кофе и вышел на улицу. Дождь ударил в лицо. Он не стал натягивать капюшон. Просто пошёл. Медленно. В никуда. По мокрому тротуару, по лужам, по листьям, которые прибило к асфальту. Вода стекала по его лицу, по шее, за воротник толстовки. Холодно. Но приятно. Очищающе. И впервые за долгое время — за все эти дни, недели — в его голове было тихо. Не было мыслей о Помни. Не было паники. Не было этого дурацкого звона бубенцов. Не было страха, что он не справится, что он сломается, что он никчёмный. Просто — спокойствие. «Рядом с ней легче», — понял он вдруг. Не осознал. Не проанализировал. Просто — понял. Без слов. Без формулировок. Теплом где-то в груди. Она не сделала ничего особенного. Не спасла ему жизнь. Не дала совет. Просто — уронила телефон. Просто — пошутила в ответ. Просто — назвала его «Кроликом». И мир вокруг перестал давить. Стены перестали сжиматься. Воздух перестал быть ватным. Он шёл и смотрел на серое небо, на мокрые крыши, на редких прохожих, которые куда-то спешили. Мир был мокрым, холодным, неуютным. Но он был настоящим. И Феликс вдруг почувствовал, что это — нормально. Что можно просто идти под дождём, ни о чём не думать, и это не будет считаться поражением. Но он знал, что это ненадолго. Знал, что как только зайдёт в свою тухлую квартирку — с запахом пыли и энергетиков, с продавленным диваном и вечно мигающей лампочкой в коридоре — мысли накроют его с головой. Придут все разом — о Помни, о Цирке, о том, что он никогда не выберется из этого болота. О том, что обещал год, а прошло всего несколько дней. О том, что она, девушка с разными глазами, никогда не узнает, кто он на самом деле. Он знал это. Но сейчас — под дождём, на мокрой улице, с каплями на лице и странным теплом в груди — ему было всё равно. Сейчас он просто шёл. И дышал. И чувствовал, что живой. «Пока — этого достаточно».