Глава 6. "В последний раз"

Он проснулся в шесть утра. Не от будильника. Не от кошмара. Просто — открыл глаза и понял, что больше не уснёт. Это было то самое состояние, когда тело ещё хочет лежать, а мозг уже включился и требует действий. Требует чего-то. Феликс сидел на стуле — да, опять на стуле, потому что кровать продолжала казаться слишком большой — и смотрел в потолок. Трещина. Старая. Он её уже изучил вдоль и поперёк. Вчерашний день прокручивался в голове на повторе. Кофейня. Она сидит у окна. Он заходит. Она роняет телефон. Он поднимает. Она называет его «Кролик». Он зажмурился. Слово до сих пор отдавало где-то под рёбрами — не больно, а странно. Тепло. Как удар тока, который не убивает, а заставляет сердце биться чаще. «Случайность, — сказал он себе. — Просто слово. Она не знает. Откуда ей знать?» Помни не помнит. Это он понял сразу. По тому, как она на него смотрела — с лёгким раздражением, с любопытством, но без той глубины, которая была в Цирке. Для неё он был просто незнакомцем. Чужим. Тем, кто поднял телефон. И это было правильно. Это было нормально. Так и должно быть. Она не обязана помнить. Она живёт свою жизнь — работает, пьёт кофе, снимает свои заброшки для девяти подписчиков. У неё нет причин вспоминать какого-то фиолетового кролика. А у него есть. И это было нечестно. Феликс сел. Провёл рукой по лицу — щетина уже кололась, давно пора бриться. Посмотрел на свои пальцы. Обычные. Человеческие. Не фиолетовые. — Ты не в Цирке, — сказал он себе. — Она не Помни. Она — девушка, которая уронила телефон. И всё. Не придумывай лишнего. Он встал. Ноги затекли — очередная ночь в неправильной позе. Он прошёлся по комнате, разминая их. Пол был холодным, но он почти не чувствовал. «Что ты будешь делать сегодня? — спросил он себя. — Снова сядешь за ноутбук? Будешь писать код до вечера? А потом...?» А потом ничего. Как всегда. Он подошёл к холодильнику. Открыл. Внутри было пусто. Третья банка энергетика, половинка хлеба, которая уже начала покрываться чем-то подозрительным, и вчерашний бутерброд, который он так и не доел. — Надо в магазин, — буркнул он. Мысль о магазине потянула за собой другую. О супермаркете. О её работе. Она говорила, что работает бухгалтером в сети супермаркетов. Но в каком? Их в городе — десятки. «Ты что, собрался ходить по всем и искать её? — усмехнулся он про себя. — "Здравствуйте, у вас здесь работает девушка с разными глазами?" ». Он закрыл холодильник. Прислонился к нему лбом. «Не ищи её. Не надо. Ты обещал год — просто жить. Она не просила тебя её искать. Она даже не знает, что ты существуешь». Но внутри — там, где пряталось всё, что он старался не слушать — шевелилось что-то настойчивое. «Она назвала тебя Кроликом. Просто так. Случайно. Но может где-то внутри, на самом дне, может, что-то осталось? Какое-то эхо?» Он оттолкнулся от холодильника. Пошёл в ванную. Вода была ледяной. Он умылся, побрился — механически, глядя в зеркало, но не видя себя. Потом надел чистое — чёрные джинсы, серую футболку, сверху ту же фиолетовую толстовку. Другой у него не было. «В кофейню, — сказал он себе, уже стоя у двери. — Просто поработать. Сменить обстановку. Она, может, и не придёт. И это нормально. Ты не за этим идёшь». Он врал себе. И знал это. Но всё равно вышел. Улица встретила его сырым ветром. Вчерашний дождь закончился, но асфальт ещё блестел. Лужи отражали серое небо. Где-то чирикали воробьи — первые, робкие, будто сами не верили, что весна наступила. Феликс шёл не спеша. Он старался не думать. Просто смотреть по сторонам. Люди спешили по своим делам — кто с кофе, кто с ребёнком за руку, кто с телефоном у уха. Никто не смотрел на него. Никому не было до него дела. Как всегда. Кофейня показалась из-за поворота. Он остановился на противоположной стороне улицы. Зачем? Зачем он вообще сюда пришёл? Она может не прийти. Или прийти с кем-то. Или просто не обратить на него внимания. Он для неё — никто. Случайный человек, который поднял телефон. Он засунул руки в карманы. «Ты же не собираешься просто стоять здесь и пялиться на дверь, как сталкер? — спросил он себя. — Иди уже. Или уходи. Не стой посреди тротуара». Он перешёл дорогу. Толкнул дверь. Колокольчик звякнул — коротко, весело. Внутри пахло кофе и выпечкой. Народу было больше, чем в прошлый раз — утро, все хотят проснуться. Он оглядел зал. Её не было. Феликс выдохнул. Не понял — облегчение это или разочарование. Наверное, и то, и другое одновременно. — Американо, большой, — сказал он бариста. Кофе он взял, отошёл к дальнему столику — подальше от окна, подальше от того места, где она сидела в прошлый раз. Достал ноутбук. Открыл. Код не лез. Он смотрел на строчки, но не видел их. Перед глазами стояло её лицо. Как она поправляла прядь. Как закатила глаза, когда он пошутил про рост. Как улыбнулась краешком губ, когда думала, что он не видит. «Хватит, — сказал он себе. — Работай». Он заставил себя написать несколько строк. Потом ещё. Потом — удалил, потому что понял, что это бред. Через час он закрыл ноутбук. Она не пришла. И это было правильно. У неё своя жизнь. Работа. Может, она вообще приходит сюда только по вечерам. Может, вчера был выходной. Может, она живёт в другом районе и зашла случайно. «Ты ничего о ней не знаешь. Ничего. Даже имени». Он допил остывший кофе. Собрался. Выходя, он задержался на пороге. Посмотрел на столик у окна. Пустой. «Завтра, — сказал он себе. — Если завтра её не будет — значит, не судьба. И ты прекратишь это… что бы это ни было». Он вышел на улицу. Ветер снова ударил в лицо. Феликс натянул капюшон и пошёл домой. День тянулся медленно. Он поработал немного — сделал минимум, чтобы не чувствовать себя совсем бесполезным. Потом полтора часа смотрел в стену. Потом поел — тот самый вчерашний бутерброд, потому что в магазин он так и не сходил. Вечером он открыл ютуб. Девять подписчиков. Девять видео. Все — про заброшки. Старые заводы, заброшенные больницы, пустые дома. Он пересмотрел то, которое нашёл в ту ночь. То, с кафе «Вечер» на заднем плане. Она говорила тихо, почти шёпотом. Про то, как время застывает в таких местах. Про эхо, которое остаётся после людей. Про то, что иногда ей кажется, будто стены помнят всё. «Стены помнят», — повторил он про себя. «А ты помнишь? — хотелось спросить. — Помнишь Цирк? Ты ведь вспомнишь меня?"» Но она не помнила. И никогда не вспомнит. Феликс закрыл видео. Отложил телефон. Завалился на стул — да, опять на стул. Свернулся калачиком, поджав колени к груди. Закрыл глаза. «Завтра, — подумал он. — Завтра я пойду в эту кофейню в последний раз. Если её не будет — значит, не судьба. И я просто буду жить. Как обещал. Год. Ради неё. Даже если она никогда не узнает». Он не знал, зачем идёт. Где-то глубоко, на самом дне, теплилась тупая, бессмысленная искра. Он надеялся на разговор. Он надеялся на чудо. Просто — у него больше ничего не было. Работа была. Деньги будут. Крыша над головой — тоже. Но это не «зачем». Это просто условия существования. Как воздух. Как вода. Без них умрёшь, но с ними — не живёшь. Он никогда не любил. Не потому что «не встретил ту самую». А потому что внутри была пустота. С рождения, наверное. Или с детства — он не помнил. Он умел подделывать эмоции, умел шутить, умел делать вид, что ему не всё равно. Но по-настоящему… по-настоящему он не чувствовал ничего. Ни к себе. Ни к другим. И сейчас — не чувствовал. Только тяжесть. Только усталость. Только тупое, въевшееся в кости «зачем». Работа не спасала. Она просто заполняла время. Восемь часов кода — и день прошёл. Ещё восемь — и ещё один. Можно так протянуть годы. Можно так протянуть всю жизнь. Сидеть в этой конуре, щёлкать по клавишам, получать деньги, платить за свет и ждать, когда всё кончится. Но она просила не «протянуть». Она просила «попытаться». «Она просила меня продержаться год». Мысль пришла неожиданно. Он вспомнил её слова — не те, что в кофейне, а те, настоящие, из Цирка. У озера. Когда Цирк ещё не умирал, а они ещё были — Джекс и Помни. «Даже если мы не встретимся. Даже если я буду для тебя чужим человеком. Или ты для меня. Я хочу знать, что где-то там… ты пытаешься». Феликс закрыл глаза. Год. Она просила год. Целый год он должен делать вид, что ему есть зачем просыпаться. Целый год — притворяться, что эта жизнь имеет смысл. Целый год — тащить на себе эту тяжесть, зная, что никто не смотрит. Что ей всё равно. Что она даже не вспомнит. Год — это слишком долго. Слишком. Он не выдержит. Он это знал. Знал ещё тогда, у озера, когда кивал, когда обещал, когда сжимал её руку и верил, что сможет. Знал, но не сказал. Потому что не мог отказать ей. Потому что она смотрела на него так, будто он был кем-то важным. Будто его существование имело значение. А сейчас… сейчас она не смотрит. Потому что не помнит. Потому что для неё он — никто. Чужой. Странный парень в фиолетовой толстовке, который поднимает телефоны и пьёт американо. Работа есть. Деньги будут. Но это не «жизнь». Это просто функция. «Но я обещал». Он открыл глаза. В комнате было темно. Только свет от экрана ноутбука падал на его лицо. Он не знал, зачем идёт в эту кофейню. Не знал, что будет делать, если её там не окажется. Не знал, как дотянет до конца года. Знал только одно. Он обещал. Не ей — той Помни, которая осталась в Цирке. Не этой девушке с разными глазами, которая называет его «Кроликом» и не помнит ничего. А себе. Тому себе, который у озера вдруг поверил, что может быть иначе. И теперь он должен был попытаться. Даже если не хотел. Даже если не видел смысла. Даже если год казался вечностью, а сил хватало только на работу и обратно. «Завтра, — подумал он. — Завтра я пойду. Просто пойду. Не потому что жду чего-то. А потому что обещал пытаться. И попытка — это не "найти её". Это просто… не оставаться в этой комнате». Он посмотрел на экран. Незаконченная строка кода мигала курсором. — Допишу завтра, — сказал он вслух. Он закрыл ноутбук. Свет погас — только тусклый прямоугольник от уличного фонаря лежал на полу. В комнате стало тихо. Не «спокойно» — тихо. Та тишина, которая давит на уши, на глаза, на самую глубину, куда обычно не заглядывают. Феликс сидел на стуле, обхватив колени руками. Не спал. Не думал. Просто — был. Присутствовал в этой комнате, в этом теле, в этой жизни, которая не хотела становиться его. А потом — звон. Тихий. Далёкий. Сначала он подумал — показалось. Сердце забилось чаще, он замер, вслушиваясь в темноту. Бубенцы. Не в голове. Не в ушах. Везде. Будто комната наполнилась ими — сотнями маленьких колокольчиков, которые вибрировали в воздухе, не издавая ни звука. Но он слышал. Он всегда слышал. Феликс не обернулся. Не потому, что не хотел, а потому что боялся. Боялся увидеть пустоту. Боялся не увидеть её. Боялся, что сердце не выдержит ни того, ни другого. Звон стал ближе. И он почувствовал. Рука. Лёгкая, прохладная — как в Цирке, когда пиксели под кожей мерцали ровным светом. Пальцы коснулись его щеки — едва ощутимо, почти невесомо. Провели по скуле — медленно, бережно, будто боялись сделать больно. Будто гладили что-то хрупкое, что могло рассыпаться от одного резкого движения. Губы дрогнули. В голове закричало всё сразу. «Помни?» «Я обещал тебе год. Год, сука. А прошло всего ничего. И я уже… я уже не знаю, как.» «Почему ты не оставишь меня в покое? Почему не дашь сгнить спокойно?» «Что тебе нужно? Что ты хочешь от того, кого даже не узнаешь в лицо?» «Убирайся.» «Не уходи.» Слова рвались наружу, давили на горло, на зубы, на нёбо — но не могли вылететь. Голос отказал. Застрял где-то в груди, запутался в рёбрах, сжался в комок, который невозможно вытолкнуть. Он не мог сказать ни слова. Только одна слеза — горячая, противная, предательская — скатилась по щеке. По той самой, которой касалась её рука — и упала на колени. Бубенцы зазвенели громче. И вдруг — ритм сменился. Тот самый ритм. Он узнал его сразу, хотя слышал всего несколько раз в Цирке. Когда она смеялась. Негромко, почти стеснительно, но искренне — так, что колокольчики на её дурацком колпаке отзывались, вторили, танцевали в такт её смеху. Сейчас смеха не было. Только звон. Только ритм. Только воспоминание о том, чего больше никогда не будет. Он не знал, сколько просидел так. Минуту. Час. Вечность. Время исчезло, растворилось в этом звоне, в этом касании, в этом единственном моменте, который не принадлежал ни Цирку, ни реальности. Он просто сидел, закрыв глаза, и чувствовал её руку на своей щеке. И слушал, как бубенцы поют ритм её смеха. Потом касание стало слабее. Пальцы, которые гладили его щёку, начали исчезать — не резко, а постепенно. Будто Помни уходила, не желая уходить. Будто её держало здесь что-то, что сильнее кода, сильнее памяти, сильнее самой смерти. Он почувствовал, как последнее прикосновение тает на его коже. — Нет, — вырвалось из него. Хрипло, почти беззвучно. Он рванулся вперёд. Не думая. Не видя. Рука сама метнулась туда, где только что было тепло — схватить, удержать, не дать исчезнуть. Ладонь ударила по пустоте. По собственной щеке. Пощёчина вышла звонкой — не больно, а обидно. Глупо. Жалко. Феликс замер с поднятой рукой. Глаза открыты. В комнате — никого. Только он. Только стул. Только тень от фонаря на полу. И тишина. Абсолютная, беспощадная тишина. Бубенцы молчали. Он опустил руку. Посмотрел на свои пальцы — они дрожали. На ладони — ничего. Ни следа. Ни тепла. Только мокрый след на щеке — единственное доказательство того, что это было не наваждение. Он не плакал. Не кричал. Не бился в истерике. Просто сидел, прижимая ладонь к той щеке, которую она касалась. И ждал. Не зная чего. Утро пришло само. Как всегда — без спроса. Оно было похоже на предыдущее. Серое. Сырое. С тем же ветром и теми же лужами. Феликс снова шёл в кофейню. «В последний раз», — повторял он про себя, как мантру. Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул. И она была там. Сидела на том же месте — у окна. Ноутбук, чашка. Сегодня — в бежевом свитере, с распущенными волосами. Она что-то печатала, хмурясь, и не заметила его. Феликс замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось быстрее — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. «Не подходи, — сказал он себе. — Закажи кофе. Сядь в угол. Не смотри на неё. Ты же сказал — в последний раз. Просто посиди, поработай и уйди». Он подошёл к стойке. — Американо, большой. Бариста кивнул. Феликс ждал, глядя в пол. Он не оборачивался. Не смотрел в её сторону. Сжимал в кармане ключи, чтобы не дрожали руки. — Американо для Феликса! Он взял стаканчик. Повернулся. И чуть не столкнулся с ней. Она стояла прямо перед ним — с пустой чашкой в руке, видимо, шла к стойке за добавкой. Увидела его, узнала — по тому, как дёрнулась бровь, как мелькнуло что-то в этих разноглазых глазах. — О, — сказала она. — Кролик. Ты снова здесь. — Я… — Феликс замялся. — Кофе пью. — Вижу. — Она кивнула на его стаканчик. — Большой американо. Ты в прошлый раз такой же заказывал. — У тебя хорошая память. — А у тебя — нет? — Она склонила голову, сдула прядь. — Или ты просто не запоминаешь тех, кто с тобой разговаривает? — Запоминаю, — сказал Феликс. Она усмехнулась. — Ну да, — она усмехнулась. — Я прямо чувствую, как ты меня в блокнотик записал. «Особые приметы: бурчит, достаёт до второй полки, если встанет на цыпочки. Феликс не улыбнулся. Но внутри что-то дёрнулось — не смех, нет. Что-то другое. Тёплое. Живое. Она так и смотрела на него — без вызова, без желания понравиться. Просто — говорила. Как будто они уже давно знакомы. Как будто она помнила. Но она не помнила. И это было больнее всего. Она выдержала его взгляд — секунду, две. Потом её лицо чуть изменилось. Брови сдвинулись — не то чтобы нахмурилась, скорее задумалась. — Слушай, — сказала она тише. — Я не хочу лезть не в своё дело, но… — Тогда не лезь, — перебил он. — …ты всегда такой убитый? — закончила она, будто не слышала. Феликс замер. Слова ударили не болью, а узнаванием. Не тем, что она сказала, а тем, как сказала. Спокойно. Без жалости. Просто констатация факта, от которой не спрятаться за маской. «Помни, — промелькнуло в голове. — Она как Помни. Видела меня насквозь всегда. Когда я прятался за маску. Когда делал вид, что мне всё равно. Когда смеялся громче, чем хотел. Она просто смотрела — и всё. И сейчас… эта тоже смотрит». Он не ответил. Не мог. Слова застряли где-то в горле — колючие, ненужные. Она ждала секунду. Потом кивнула, будто получила ответ, который и так знала. — Ладно, — сказала она. — Двойной эспрессо, — повернулась к бариста. — И без сахара. Забрала чашку. Посмотрела на него ещё раз — коротко, быстро. — Ты ищешь кого-то, — сказала она вдруг. — Я не знаю кого. Но ты смотришь так, будто надеешься увидеть. А видишь — не то. Феликс сжал челюсть. — Ты всегда такая наблюдательная? — Только когда рядом кто-то с таким лицом, как у тебя, либо ищешь, либо хоронишь. Надеюсь, первое. — ответила она. — Бывай, Кролик. И ушла к своему столику, не оглядываясь. Феликс стоял, сжимая свой американо. В голове — пустота и звон. Один и тот же звон. Феликс смотрел ей вслед. Смотрел, как она садится, как ставит чашку, как снова утыкается в ноутбук. Как поправляет волосы — снова, уже машинально. Он пошёл к своему столику — не в угол, как планировал, а к соседнему. Через проход от неё. Достал ноутбук. Открыл. Код пошёл. Легко. Свободно. Будто кто-то разблокировал заевший механизм. Они работали молча. Каждый — за своим столом. Она иногда что-то напевала под нос — ту же мелодию, что и в прошлый раз. Он иногда бросал на неё короткие взгляды — краем глаза, быстро, чтобы не заметила. Она ушла через час. Собрала вещи, накинула пальто. Проходя мимо, бросила: — Пока, Кролик. — Пока, — ответил он. Она вышла. Колокольчик звякнул. Феликс откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно — её фигура уже скрылась за поворотом. — Помни, — прошептал он вдруг, — Интересно, как тебя на самом деле зовут. Он не знал. Но теперь у него было зачем просыпаться по утрам.