Глава 7. "Кристин – Помни"

Он не спал. Вообще. Всю ночь — от темноты за окном до первых серых проблесков рассвета — Феликс сидел на стуле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки побелели. Глаза были открыты, но не видели ничего. Только тьму. Только собственные мысли, которые метались в черепной коробке, как звери в клетке. Помни. Одно имя. Одно слово. Оно пульсировало в висках, в груди, в кончиках пальцев. Оно заполнило собой всё — воздух, тишину, даже темноту за окном. Где ты? Где ты, мать твою? Он сжал подлокотники сильнее. Пластик жалобно скрипнул. Я не могу. Я не продержусь. Ты просила год, а прошло всего ничего, а я уже... я уже на грани. Я каждый день просыпаюсь в этой конуре, каждый день смотрю в этот серый потолок, каждый день делаю вид, что мне есть зачем жить. А нет. Нет, сука. Нет. Он хотел закричать. Хотел разбить что-нибудь. Хотел выбежать на улицу и заорать в небо, чтобы оно услышало, чтобы она услышала, чтобы кто-нибудь, наконец, услышал. ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОМНИШЬ?! Мысль ударила под дых. Он согнулся, прижимая ладони к лицу, сжимая виски, будто мог физически выдавить из головы этот бесконечный, изматывающий поток. Ты смотрела на меня. В кофейне. Ты смотрела — и не узнала. Я для тебя — никто. Чужой. Странный парень в фиолетовой толстовке, который поднимает телефоны и пьёт американо. А для меня ты... для меня ты всё. ВСЁ, СУКА! ТЫ ЕДИНСТВЕННОЕ, РАДИ ЧЕГО Я ЕЩЁ ДЫШУ! Он зарычал — глухо, сдавленно, как раненый зверь. Комната не ответила. Стены молчали. Только холодильник гудел где-то на кухне, равнодушный, бесконечный, как сама его жизнь. Я ТАК УСТАЛ! Он ударил кулаком по подлокотнику. Раз. Другой. Третий. Боль разлилась по костяшкам — острая, настоящая, отрезвляющая. Но ненадолго. Через секунду мысли вернулись, затягивая его обратно в этот водоворот отчаяния. Вся моя жизнь не имеет смысла. Ничего не имеет. Ни работа, ни эта квартира, ни я сам. Я просто существую. Функционирую. Просыпаюсь — работаю — ем — сплю. И зачем? ЗАЧЕМ, ЕСЛИ ТЕБЯ НЕТ РЯДОМ? Он откинул голову назад, ударившись затылком о спинку стула. Посмотрел в потолок. Трещина. Всё та же трещина. Она была здесь всегда. Будто насмехалась. Будто говорила: «Смотри, я была здесь до тебя. И останусь после. А ты — нет. Ты — никто». СУКА! Я НЕ МОГУ ТАК БОЛЬШЕ! ГДЕ ТЫ, МАТЬ ТВОЮ?! ГДЕ? Он хотел кричать. Хотел рвать и метать. Хотел разнести эту комнату в щепки, разбить окно, выпрыгнуть, убежать, исчезнуть. Но тело не слушалось. Оно просто сидело на стуле, сжавшись в комок, и дышало. Тяжело. Прерывисто. Почти с хрипом. — Так устал, — прохрипел он в пустоту. Голос прозвучал чужим — сорванным, мёртвым. — Я так, блять, устал. Никто не ответил. Только холодильник гудел. Только ветер за окном шуршал по крышам. Только время текло — медленно, вязко, как смола, затягивая его всё глубже в это болото. Он не заметил, когда закончилась ночь. Просто в какой-то момент понял, что за окном уже не темно, а серо. Что мутный свет просочился сквозь грязное стекло и расплылся по комнате. Что где-то за стеной загудела труба — сосед включил воду. Новый день. Очередной. Он поднялся со стула — медленно, с трудом, разминая затёкшие ноги. Прошлёпал в ванную. Включил воду. Холодную — потому что горячей не было, потому что ждать, пока нагреется, не было сил, потому что какая, нахуй, разница. Плеснул в лицо. Раз. Другой. Третий. Вода текла по щекам, по шее, за воротник футболки. Он не вытирался. Просто стоял, согнувшись над раковиной, и смотрел, как капли срываются с кончика носа и разбиваются о белую эмаль. Поднял голову. В зеркале — чужое лицо. Бледное. Измождённое. С красными глазами и чёрными кругами под ними. Щетина снова отросла. Волосы спутаны, торчат в разные стороны. — Ну привет, — сказал он отражению. — Снова ты. Снова здесь. Снова живой. Поздравляю. Отражение не ответило. Он выключил воду. Вытер лицо — на этот раз полотенцем, потому что рукав уже промок насквозь. Почистил зубы — механически, без мыслей. Посмотрел на бритву, стоявшую на полке. Потом. — Похуй, — решил он. — Всё равно никого. Вышел из ванной. На кухне — всё тот же пустой холодильник. Он открыл его, постоял минуту, глядя на две банки энергетика и полпачки творога с истекшей датой. — Завтрак чемпиона, — сказал он. Съел творог. Прямо из пачки. Не чувствуя вкуса. Запил энергетиком. Сладко. Газированно. Отвратительно. Потом сел за ноутбук. Код шёл. Странно, но шёл. Пальцы сами бегали по клавиатуре, строчки складывались в логические конструкции, база данных обрастала новыми запросами. Работа шла, механическая, тупая, не требующая участия мозга. Но чувство — тяжёлое, липкое тянуло его вниз. Он чувствовал это каждой клеткой. Как будто кто-то привязал к его ногам груз и медленно, методично опускал его на дно. Воздух становился плотнее. Дышать — труднее. Мысли — вязкими. Феликс откинулся на спинку стула. Запрокинул голову. Схватился за волосы, резко, почти больно, и замер так, глядя в потолок. — Помни, — прошептал он. — Помни, где ты? В голове — пустота. И звон. Вечный, проклятый звон бубенцов, который не умолкал ни на секунду. Он закрыл глаза. И сразу увидел её. Не Помни — ту, другую. Из кофейни. С разными глазами. С тёмными волосами. С этой её улыбкой — краешком губ. «А точно ли это она? — вдруг подумал он. — Точно ли та девушка из кофейни — Помни? Или я сам себя обманываю? Придумываю то, чего нет?» Сомнение пришло тихо. Почти незаметно. Сначала — просто мысль, лёгкая, как дуновение ветра. Но она росла, набирала силу, превращалась в ураган. «А что, если это не она? Что, если я ошибся? Что, если Помни — совсем другая? Живёт в другом городе, работает в другом месте, и я никогда её не найду? Что, если я гоняюсь за призраком? За девушкой, которая просто похожа на неё голосом? Которая просто случайно назвала меня Кроликом?» Он сжал волосы сильнее. Больно. Хорошо. Боль отрезвляла. «А что, если Помни вообще не существует? Если она была НПС? Просто набором пикселей, созданных Кейном, чтобы мы не сходили с ума?» Эта мысль была страшнее всех. Страшнее, чем «она не помнит». Страшнее, чем «она не ждёт». Потому что если Помни не было — тогда не было ничего. Тогда все его обещания — пустой звук. Тогда его жизнь — пустота. Он открыл глаза. — Нет, — сказал он вслух. — Она была. Я помню. Я помню её голос. Её руки. Её улыбку. Она была. Она есть. Где-то. Я просто ещё не нашёл. Он убрал руки от головы. Посмотрел на экран. Незаконченная строка кода мигала курсором. — Работай, — приказал он себе. — Просто работай. Не думай. Он работал. Час. Два. Три. Код писался, но чувство не уходило. Оно сидело где-то в груди — тяжёлое, гнетущее, как камень. И мысли всё равно возвращались. К ней. К Помни. К девушке из кофейни. К тому, что он, возможно, никогда не узнает правду. Время тянулось к вечеру. Солнце, если его можно было так назвать, клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-розовые тона. За окном стало темнее. Феликс выключил ноутбук. Посмотрел в окно. Вспомнил. Она говорила про заброшки. Помни. Не та, из кофейни — настоящая. Из Цирка. Сидела с ним в баре, крутила в руках стакан с искусственным алкоголем и говорила. Про тишину. Про пыль, которая покрывает всё слоями. Про то, что в заброшенных местах время течёт по-другому. «Ты должен будешь продержаться год». «Ради меня». А сейчас он сидел в этой конуре и гнил заживо. Не пытался. Не жил. Просто существовал. — Попробовать, — сказал он вслух. — Духовно стать ближе к ней. Мысль пришла неожиданно. И сразу — тяга. Не логическая — физическая. Будто кто-то потянул его за ниточку, привязанную к рёбрам. «Пойти на заброшку. Как она. Пройтись по пустым коридорам. Послушать тишину. Может... может, я встречу её там? Не ту, из кофейни. Настоящую. Помни». Он усмехнулся. Горько. Безрадостно. «Несколько дней назад ты говорил, что это последняя попытка. Что если её не будет в кофейне — значит, не судьба. А сейчас... сейчас ты собрался ходить по заброшкам в надежде наткнуться на неё. Сука. Ты сам себя не уважаешь?» — Нет, — ответил он себе. — Не уважаю. Ни капли. Он встал. Опять надел фиолетовую толстовку. Сунул в карман телефон, фонарик, ключи, кошелёк. Посмотрел на себя в зеркало. — Ты похож на бомжа, — сказал он. — Идёшь на заброшку в надежде встретить девушку. Он вышел. Улица встретила его холодным ветром. Вечерний город жил своей жизнью — зажигались фонари, спешили люди, гудели машины. Никому не было дела до парня в фиолетовой толстовке, который шёл в никуда. Он не знал, куда идти. Просто шёл. Держался подальше от центра, от людных мест. Туда, где дома становились старше, где окна были заколочены досками, где на стенах красовались граффити, а асфальт был в трещинах. «Заброшенный офис», — вспомнил он. Она говорила про него — про здание на окраине, где когда-то был бизнес-центр, а теперь — только пыль, тишина и эхо. Он нашёл его через полчаса. Здание стояло на отшибе — пятиэтажное, с выбитыми окнами и облупившейся штукатуркой. Входная дверь была приоткрыта — кто-то уже был здесь до него. Или она. Или такие же потерянные люди, которые искали что-то в пустоте. Феликс остановился перед входом. Сердце колотилось где-то в горле. «Зачем ты здесь? — спросил он себя. — Ты правда думаешь, что она придёт сюда? В этот конкретный офис? В этот вечер?» — Нет, — ответил он себе. — Но я должен попробовать. Я обещал. Он толкнул дверь. Внутри было темно. И пахло — пылью, сыростью, временем. Тем особенным запахом, который бывает только в местах, где давно не ступала нога человека. Феликс достал фонарик. Включил. Луч света скользнул по стенам — грязным, с облупившейся краской. По полу — бетонному, в трещинах, заваленному мусором. По потолку — высокому, с остатками люминесцентных ламп. Он пошёл вперёд. Шаги гулко отдавались в пустоте. Каждый звук — скрип половицы, шорох его собственной одежды — казался неестественно громким. Будто здание слушало его. Будто оно ждало. «Помни любила такие места», — подумал он. Он прошёл по коридору. Заглянул в комнаты — пустые, с вырванной проводкой, с ободранными обоями. Где-то на полу валялись старые бумаги. Где-то — разбитый стул. В одной из комнат он увидел стол — единственный уцелевший предмет мебели. На столе — пустая бутылка и окурок. «Кто-то был здесь недавно». Он пошёл дальше. Мысли кружились вокруг Помни. Вокруг того, что она говорила. Как смотрела. Как смеялась — тихо, почти стеснительно, и бубенцы на её колпаке вторили ей. Как взяла его за руку у озера и сказала: «Ты не рассеешься. Потому что теперь я буду рядом». Он замер. Прямо перед ним, в конце коридора, был поворот. И оттуда, едва слышно, донёсся звук. Шорох. Тихий. Почти незаметный. Феликс напрягся. Всмотрелся в темноту. Луч фонарика упёрся в стену — и больше ничего. — Показалось, — прошептал он. Сделал шаг. Второй. И тут — резкий звук. Металлический лязг, что-то упало на пол. Громко. Неожиданно. Феликс вздрогнул. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось бешено — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Что за хуйня? — прошептал он. Он замер, вслушиваясь. Из-за поворота — возня. Какое-то копошение. И голос. Тихое бормотание — слов не разобрать, но интонации... Интонации были знакомы. Нервные. Сбивчивые. Женские. Феликс расширил глаза. «Помни?» Мысль ударила током. Глупая. Безумная. Он знал, что шансы — ничтожны. Знал, что это может быть кто угодно — другая девушка, подросток, просто бездомная, которая забрела сюда переночевать. Знал, что он теряет рассудок, если верит в такие совпадения. Но где-то глубоко — там, жила надежда, которую он никак не мог убить. «А вдруг? Вдруг это она? Вдруг я не ошибся? Вдруг она чувствует то же, что и я? Вдруг её тоже тянет в эти места?» Он сделал шаг. Второй. Третий. Ускорился. Почти побежал. Завернул за угол. И увидел. Комната — небольшая, с высокими окнами, заколоченными досками. Сквозь щели пробивался тусклый свет уличных фонарей. В центре комнаты — старый стул и перевёрнутый ящик. На полу — рюкзак, раскрытый, из которого вывалился фонарик. Фонарик лежал на полу, светя в потолок — яркий, белый, режущий глаза. А рядом — фигура. Маленькая. Худая. В чёрном. Девушка наклонилась к фонарику, пытаясь его поднять, и что-то бормотала себе под нос — ругалась, кажется, потому что фонарик выскальзывал из рук. Она подняла его. И тут же — развернулась. Увидела его. Очертания в темноте — высокий, в капюшоне, с горящим фонариком в руке. Лица не разобрать — только силуэт. Чужой. Неожиданный. В этом месте, где не должно быть никого. Девушка закричала. Громко. Пронзительно. Так, что звук ударил по ушам, по нервам, по самому нутру. Феликс поморщился. Прикрыл одно ухо рукой. — Ты чё орёшь, блять? — сказал он. Голос прозвучал раздражённо, но без злости. — Прямо микрозвук. Девушка не сразу узнала его. Она стояла, прижимая фонарик к груди, как оружие, и смотрела на него расширенными глазами. Страх искажал её лицо — она была готова бежать, защищаться, кричать ещё громче. А потом её взгляд сфокусировался. Фиолетовая толстовка. Капюшон. Высокий рост. И этот голос — хрипловатый, с вечной ноткой сарказма. — ТЫ?! — заорала она. — СТАЛКЕР ЁБАННЫЙ! Феликс даже не поморщился на этот раз. Просто стоял, опустив фонарик, и смотрел на неё. Свет от её фонарика бил ему в лицо — она специально направила его, чтобы ослепить. Но он не отворачивался. Щурился, но смотрел. — Я не сталкер, — сказал он спокойно. — А кто?! — Она не опускала фонарик. Голос дрожал — от страха или от злости, непонятно. — Ты следишь за мной? Ходишь за мной по пятам? В кофейню, на заброшки?! Ты псих?! Маньяк?! Что тебе надо?! — Успокойся. — НЕ ГОВОРИ МНЕ УСПОКОИТЬСЯ! Она сделала шаг назад — и упёрлась спиной в стену. Фонарик дрожал в её руке, отбрасывая пляшущие тени на стены. Феликс медленно, очень медленно, опустил свой фонарик. Направил луч в пол. — Я не слежу за тобой, — сказал он. — Я просто... гулял. Искал это здание. Видел его в одном видео. Про заброшки. Решил посмотреть. Она молчала. Смотрела на него — недоверчиво, настороженно. — В каком видео? — спросила она тише. — Не помню название. Какое-то про заброшенный офис на окраине. Она замерла. Потом медленно опустила фонарик. Выключила его — и комната погрузилась в полумрак. Только щели в досках пропускали тусклый жёлтый свет. — Это моё видео, — сказала она. — Я снимала его здесь. Полгода назад. – Вот так совпадение! Она смотрела на него — долго, изучающе. Потом её плечи чуть опустились. Напряжение не ушло, но стало меньше. Острота страха сменилась недоумением. — Ты реально странный, — сказала она. — Это мне уже говорили. — Правильно говорили. Она прошла к ящику, села на него. Убрала фонарик в рюкзак. Потом подняла голову и посмотрела на него — снизу вверх, потому что он всё ещё стоял. — Ну и что ты здесь забыл, Кролик? Феликс не ответил сразу. Он смотрел на неё. В свете фонарей, пробивавшемся сквозь щели, она выглядела иначе, чем в кофейне. Не такой уставшей. Не такой замученной. Спокойной. Почти домашней. На ней была облегающая чёрная рубашка — тонкая, с длинными рукавами, которые она закатала до локтей. И джинсы — тёмные, плотно облегающие бёдра. Волосы распущены — тёмные, вьющиеся, падают на плечи. Лицо бледное, с острыми скулами. И глаза — чёрт, эти глаза. Один голубой. Один карий. Они смотрели на него с вызовом, с любопытством, с лёгкой насмешкой. «Красивая», — подумал он. И не смог отвести взгляд. — Ты долго смотреть будешь? — спросила она. — Или скажешь что-то? — А что говорить? — Он пожал плечами. — «Привет, я тот самый парень из кофейни, который поднимает твои телефоны и пьёт американо. А ещё я смотрел все твои видео и теперь хожу по заброшкам в надежде тебя встретить. Звучит не очень, да?» — Звучит как признание сталкера. — Я предпочитаю термин «внимательный поклонник». — Поклонник? — Она изогнула бровь. — Ты мой фанат? — Скорее, критик. В одном из видео у тебя тряслась камера. Я бы на твоём месте переснял. Она фыркнула. — Там была тряска, потому что я чуть не упала с лестницы. — Оправдания. — Не оправдания, а факты. — Факты — упрямая вещь. Но камера всё равно тряслась. Она закатила глаза — оба сразу, голубой и карий. И это было так смешно, так по-детски, что Феликс едва не улыбнулся. — Ты невыносим, — сказала она. — Ты уже говорила. — И повторю, если понадобится. Она похлопала по ящику рядом с собой. — Садись. А то стоишь, как привидение. Мне шею задирать надоело. Он сел. Ящик был шатким, он скрипнул под его весом. Но выдержал. Они сидели рядом — в темноте, в тишине, в этом странном месте, где время будто остановилось. Феликс чувствовал её тепло — совсем близко, почти касаясь плечом. Слышал её дыхание — ровное, спокойное. И звон бубенцов в голове стал тише. Гораздо тише. — Слушай, Кролик, — сказала она, не глядя на него. — Не знаю, правда ли ты просто так на меня наткнулся или нет, но... Она замолчала. Феликс напрягся. Сердце пропустило удар. «Сейчас скажет что-то важное. Сейчас...» — ...я рада, что ты пришёл, — закончила она. Он не ожидал. — Что? Она повернулась к нему. В свете фонарей её лицо было мягким, почти нежным. И улыбка — не та, краешком губ, которую она прятала в кофейне. Настоящая. Открытая. Лучезарная. — Ты хорошо разбавляешь обстановку, — сказала она. — Своими тупыми шутками. Феликс расширил глаза. Смотрел на неё и не мог оторвать взгляд. В этом полумраке, в этом странном, заброшенном месте, она была прекрасна. Свет от уличных фонарей падал на её лицо мягкими бликами. Они играли на её скулах, на губах, на ресницах. Делали её похожей на картину — старую, забытую, но живую. А глаза... Голубой — светлый, прозрачный, как лёд на весеннем солнце. Он сиял в этом полумраке, отражая жёлтый свет фонарей. Карий — тёмный, глубокий, с золотистыми крапинками вокруг зрачка. Он мерцал, будто внутри горел маленький огонёк. Они смотрели на него — и манили. Звали куда-то, где нет боли, где нет одиночества, где есть только тепло и свет. Феликс замер. Потому что вдруг — на секунду, на одно короткое, бесконечное мгновение — вместо неё он увидел Помни. Этот взгляд... взгляд был тот же. Тот самый. Который говорил: «Я вижу тебя. Настоящего. Не маску. Не сарказм. А тебя. Сломанного, колючего, никчёмного — и всё равно ценного». Он почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не радость. Не облегчение. Боль. Острая, ноющая, привычная. Боль от того, что Помни нет рядом. Что она осталась там, в Цирке. Что эта девушка — не она. Похожа, но не она. Его лицо изменилось. Он не заметил этого сам — но она заметила. Улыбка сползла с её губ. Брови сдвинулись. Она всмотрелась в его лицо — и увидела там что-то, чего он не хотел показывать. — Эй, — сказала она тихо. — Кролик. Ты где? Он моргнул. Поморгал. Словно просыпаясь. — Что? — спросил он. Голос прозвучал глухо. — Ты ушёл куда-то. Прямо на моих глазах. — Она склонила голову набок. — С тобой всё в порядке? — Да. — Врёшь. — Как обычно. Она не ответила. Просто смотрела на него — долго, изучающе, как в прошлый раз в кофейне. — Садись ближе, — сказала она вдруг. И похлопала по ящику — уже не рядом, а вплотную к себе. — И рассказывай. Он сел. Их плечи почти касались. Он чувствовал тепло её тела — слабое, но настоящее. И запах — что-то цветочное, нежное, с нотками кофе. Она молчала. Ждала. — Нечего рассказывать, — сказал он. — Не ври. — Я всегда вру. — А сейчас — не надо. Он посмотрел на неё. Она смотрела в ответ — спокойно, без жалости, без давления. Просто — ждала. Как Помни. Всегда ждала. Всегда была рядом. Не лезла с расспросами, не пыталась спасти. Просто была. — Ты производишь впечатление человека, который постоянно что-то ищет, — сказала она тихо. — Не вещи. Не место. А... кого-то. Я права? Феликс сжал челюсть. — Откуда такие выводы? — Ты смотришь на меня так, будто надеешься увидеть кого-то другого. — Она говорила спокойно, без обиды. Просто — констатировала факт. — В кофейне. Сейчас. Ты смотришь на меня — и видишь не меня. Или не только меня. Кого-то, кого здесь нет. Он хотел усмехнуться. Хотел сказать что-то колкое — «ты психолог?», «начиталась психологии?». Но не смог. Потому что она была права. — И ты одинок, — продолжала она. — Не в смысле «один дома». А в смысле... по-настоящему. Ты один. И так давно, что уже привык. Но привыкнуть невозможно, да? К одиночеству нельзя привыкнуть. Можно только научиться не чувствовать. И ты научился. Или думаешь, что научился. Она замолчала. В комнате было тихо. Только где-то далеко — в другой части здания — что-то скрипнуло. Только ветер гулял в разбитых окнах. Только их дыхание — два живых звука в этом мёртвом месте. — Ты всегда такая проницательная? — спросил Феликс. Голос сел — почти шёпот. — Только с теми, кто выглядит так, будто его никто никогда не спрашивал: «Как ты?» — И как я выгляжу? — Как человек, который давно не слышал этого вопроса. Она не утешала его. Не говорила «всё будет хорошо». Не лезла обниматься. Просто — сказала правду. Ту, которую он сам от себя прятал. И почему-то от этого стало легче. Не намного. Не навсегда. Но — на несколько секунд грудь перестала сдавливать. Дыхание стало глубже. Плечи опустились. — Ты странная, — сказал он. — Это я-то странная? — Она усмехнулась. — Кролик, который ходит по заброшкам и смотрит видео про заброшки, называет меня странной? — Я не «Кролик». — А кто? Он замолчал. — Просто парень, который пьёт американо, — сказал он наконец. — И роняет телефоны? — Это ты роняешь телефоны. — А ты их поднимаешь. — Вежливость. — Сталкинг. — Наблюдательность. Она закатила глаза — снова оба сразу. Феликс наконец улыбнулся. Коротко, едва заметно. Но улыбнулся. — О, — сказала она. — Так ты умеешь улыбаться. А я уж думала, твоё лицо застыло в одном выражении: «все идите нахуй». — Это базовая настройка. — Удобная. — Работает. Они помолчали. Тишина была неловкой — но не той, которая давит. А той, которая позволяет просто быть рядом. Дышать. Не притворяться. — А почему ты не снимаешь? — спросил он вдруг. — Что? — Видео. Про заброшки. Ты здесь, с фонариком, без камеры. Почему не снимаешь? — Не знаю, просто — она замолчала, будто подбирая слова. — просто устала. Но мне это нравится. Она посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с лёгкой грустью. — Просто нравится. Не для кого-то. Для себя. — И поэтому выкладываешь в ютуб? — И поэтому выкладываю в ютуб. — Она усмехнулась. — Знаешь, есть вещи, которые хочется разделить. Даже если никто не смотрит. — Девять человек смотрят. — Девять. — Она кивнула. — Восемь из них — мои друзья и родственники. Один — незнакомец. И это... приятно. — Что именно? — Что кому-то не всё равно. Феликс посмотрел на неё. В её глазах не было ни капли фальши. Она говорила правду. Просто. Без надрыва. Без попытки казаться глубже, чем есть. «Она как Помни, — подумал он снова. — Такая же. Не внешне. А внутри. Та же искренность. Та же тихая сила». — Это я, — сказал он. Она моргнула. — Что? — Я твой девятый подписчик. Я нашёл его случайно. Неделю назад. Посмотрел все видео. И понял... — Он замолчал, подбирая слова. — А потом понял, что это ты. Та девушка из кофейни. Она смотрела на него с расширенными глазами. — Ты... и правда следил за мной? Это странно. — Знаю. — Очень странно. — Знаю. — Ты мог быть маньяком. Или кем угодно. — Мог. — Почему ты не написал? Не спросил? Не сказал в кофейне? — Потому что... — Он выдохнул. — Потому что не знал, что сказать. "Привет, я видел тебя на ютубе, давай дружить"? Звучит не лучше, чем "случайно проходил мимо завода". Она фыркнула. Не рассмеялась — именно фыркнула, как рассерженный котёнок. — Ты идиот, — сказала она. — Это мне уже говорили. — Правильно говорили. Она отвернулась. Посмотрела в щель между досками — на улицу, где горели фонари и изредка проезжали машины. — Знаешь, — сказала она тихо. — Когда я впервые тебя увидела — в кофейне — я подумала: «Ещё один. Ещё один человек, которому плевать. Который просто проходит мимо». А потом ты поднял телефон. И начал шутить. Про рост. Про верхние полки. И я поняла — нет. Не плевать. Просто... не умеешь иначе. Феликс молчал. — Ты производишь впечатление человека, который боится подпустить к себе кого-то, — продолжала она. — Не потому что не хочешь. А потому что боишься, что этот кто-то уйдёт. Или предаст. Или просто... не поймёт. И легче не подпускать вообще. Правда? Он сжал пальцы. — Откуда ты... — начал он. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Просто чувствую. Ты смотришь на меня — и будто ждёшь, что я исчезну. Или что я скажу что-то, что сделает больно. Но я не исчезну. И не сделаю больно. Просто... я здесь. И мне не плевать. Феликс не знал, что ответить. В груди — там, где обычно было пусто — что-то шевелилось. Тёплое. Осторожное. Как зверёк, который высунул нос из норки и принюхивается — опасно? Не опасно? — Ты странная, — повторил он. — Это мы уже проходили. — И навязчивая. — А вот это ты сейчас про себя сказал. — И невыносимая. — А это — комплимент. Она улыбнулась. И Феликс почувствовал, как напряжение уходит. Как стены перестают давить. Как воздух становится легче. — Слушай, — сказала она, посмотрев на часы. — Уже поздно. Темно. Мне пора. — Боишься? — Да, боюсь, что придёт ещё один маньяк. — Она рассмеялась — тихо, почти неслышно. Она встала. Подняла рюкзак. Закинула его на плечо. Феликс встал следом. И вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Не хочет возвращаться в свою пустую квартиру, в свой продавленный стул, в свои мысли, которые душат его каждую ночь. Хотелось сидеть здесь — в этой пыли, в этой темноте — и просто разговаривать. Ни о чём. О заброшках. О глупых шутках про рост. О том, почему люди боятся темноты и почему некоторые, наоборот, ищут её. Они вышли на улицу. Холод ударил в лицо — ветер, сырой, ночной. Фонари горели жёлтым. Асфальт блестел от вчерашнего дождя. — Я вызову тебе такси, — сказал Феликс. — Что? Нет, не надо. Я на метро. — На метро? — Он посмотрел на неё. — С такими короткими ножками ты будешь добираться до дома год. Она замерла. Потом медленно повернулась к нему. — Что ты сказал? — Правду. — Ты... — Она ткнула его пальцем в грудь. — Ты сейчас пожалеешь. — Уже жалею. Но такси всё равно вызову. — Я не поеду. — Поедешь. — Не поеду. — Поедешь, потому что я оплатил. — Когда?! — Только что. Пока ты возмущалась. Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Ты... ты... — Да, я. Садись в машину. Она смотрела на него — недоверчиво, настороженно. Но уголки её губ уже подрагивали. — Ты невыносим, — сказала она. — Это я слышал. Подъехало такси. Жёлтое, с водителем, который смотрел на них с лёгким раздражением. Она пошла к машине. — Пока, маньяк, — сказала она, открывая дверь. Помахала рукой, но замерла на секунду и обернулась. Феликс смотрел на неё. На её маленькую фигуру в чёрном, на распущенные волосы, которые ветер трепал и бросал ей в лицо. На глаза. Они смотрели на него в ответ. И вдруг он понял. Слишком поздно. Как всегда — слишком поздно. Он снова не спросил её имя. Не спросил, блять! Рука сжалась в кулак. Второй раз. Второй грёбаный раз он упускает этот простой, дурацкий вопрос. В кофейне — упустил. На заброшке — снова. Стоял рядом, разговаривал, смотрел в её глаза, вдыхал её запах — и не спросил самого главного. Она стояла у открытой двери такси, ещё не уехала, ещё здесь. Ещё можно было спросить. Ещё можно было крикнуть: «Как тебя зовут?» — и услышать ответ. Но слова застряли в горле. Комом. Колючей проволокой. А она смотрела на него — и вдруг улыбнулась. — Я, кстати, Кристин, — сказала она. — Удивительно, что маньяк может найти меня на любой заброшке, а имени моего не знает. Она улыбнулась — широко, открыто, лучезарно. В свете фар такси её глаза сияли. Сияли и манили. Потом она села в машину. Дверь захлопнулась. Такси уехало. Феликс остался один. Стоял посреди пустынной улицы, глядя вслед удаляющимся огням. В голове — тишина. И одно имя. Кристин. Он повторил его про себя. Вслух. По слогам. — Крис-тин. Оно отозвалось в груди теплом. Не тем, жгучим, от которого хочется выть. А другим — спокойным, ровным. Как от костра в холодную ночь. «Кристин — Помни», — подумал он. И в этот момент — в голове, где последние часы было тихо — зазвучали бубенцы. Тихие. Далёкие. Но уже не мучительные. Не требовательные. А почти ласковые. Будто Помни — та, настоящая, из Цирка — улыбнулась ему оттуда, из памяти, из прошлого, из того, чего больше никогда не будет. И сказала: «Да. Это я. Ты нашёл. А теперь — живи». Феликс пошёл домой. Под звон бубенцов. Под фонарями, которые мигали в такт его шагам. Под холодным небом, в котором не было звёзд — но которое почему-то больше не казалось таким пустым. Он шёл и думал о Кристин. О её улыбке. О её глазах. О том, как она фыркает, как рассерженный котёнок. О том, как назвала его «маньяком» — и в этом слове не было страха. Только тёплая насмешка. Только принятие. Только — «ты странный, но я всё равно здесь». Вот так первый месяц подошёл к концу. Но он шёл и знал: это только начало. Год ещё не закончился. Он только начался.