Глава 8. "Выбор"

Феликс не спал. Не то чтобы не мог, он просто перестал пытаться. Стул, темнота за окном, пульсация в висках в такт одним и тем же именам. Помни. Кристин. Помни. Кристин. Он уже не понимал, кого из них ищет. Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут, он считал, потому что больше нечем было занять голову. Работа шла на автомате, тело функционировало в режиме энергосбережения, а мысли метались по замкнутому кругу, как белка в колесе. Он сидел на стуле, там же, где и всегда. Спина затекла, шея болела, ноги онемели. Он не чувствовал ничего. Или чувствовал слишком много — он уже не разбирал. За окном серело. Мутный рассвет пробивался сквозь грязное стекло — без солнца, без надежды, только мокрый асфальт и редкие фонари, которые ещё не погасли. «Вставай, — сказал он себе. — Уже утро. Пора. Надо работать. Надо жить. Надо делать вид, что это имеет смысл». Он не встал. Посидел ещё пять минут. Десять. Пятнадцать. Потом — медленно, с хрустом в суставах — поднялся. Ноги не слушались, он пошатнулся, схватился за спинку стула. Удержался. Выдохнул. Пошёл в ванную. Шаркающей походкой, как старик. Цепляясь за стены. Голова гудела, в висках стучало. Каждый шаг отдавался пульсацией: Пом-ни. Пом-ни. Пом-ни. Он включил свет. Лампочка в ванной мигнула раз, другой — и загорелась ровным белым светом. Слишком ярким. Он зажмурился, потом открыл глаза. В зеркале — чужой человек. Бледный. Измождённый. Глаза — красные, с тёмными кругами под ними, такие глубокие, будто кто-то продавил их пальцами и забыл вытащить. Щетина — густая, колючая, давно небритая. Волосы спутаны, торчат в разные стороны. Феликс посмотрел на себя — и не узнал. — Ну привет, — сказал он отражению. Голос — хриплый, сорванный, будто он не говорил днями. — Снова ты. Снова здесь. Снова живой. Поздравляю. Ты всё ещё дышишь. Всё ещё существуешь. Всё ещё делаешь вид, что это кому-то нужно. Отражение не ответило. Оно никогда не отвечало. Он включил воду. Плеснул в лицо — раз, другой, третий. Вода текла по щекам, по шее, за воротник футболки. Он не вытирался. Стоял, согнувшись над раковиной, и смотрел на капли, которые срывались с кончика носа и разбивались о белую эмаль. — Ты жалок, — сказал он себе. — Ты сидишь в этой конуре, не спишь, не ешь, не живёшь. Ты превратился в функцию. В код, который исполняет одну и ту же программу каждый день. Проснулся — поработал — поел — не поел — лёг — не лёг. Какая разница. Всё равно ничего не меняется. Он поднял голову. Посмотрел в свои глаза — пустые, мёртвые, без единой искры. — Сколько ты ещё продержишься? Месяц? Два? Год? Ты же сам знаешь — ты не выдержишь. Ты никогда не умел держаться. Ты всегда ломался. Просто раньше был Цирк. Была Помни. Был кто-то, кто держал тебя. А теперь — никого. Только ты. И твоя тупая, бесполезная воля, которой никогда не существовало. Он выключил воду. Вытер лицо, на этот раз полотенцем, потому что рукав уже промок насквозь. Почистил зубы — механически, без мыслей. — Соберись, — сказал он себе. — Работа не ждёт. Деньги на счет не упадут сами. Никто за тебя не заплатит за эту конуру. Никто не купит тебе еду. Никто не спасёт тебя. Потому что никому нет дела. Ты один. Был один. И один сдохнешь. Он вышел из ванной. Сел за ноутбук. Работал механически — код шёл сам собой, пальцы бегали по клавиатуре, мозг был занят другим. Он правил ошибки, которые сам же и создал. Оптимизировал запросы, которые можно было не трогать. Сверялся с документацией, которую знал наизусть. Всё это было настолько привычным, настолько тупым, настолько автоматическим, что не требовало участия сознания. Сознание было занято другим. Оно было там — в Цирке. У озера. С Помни. «Ты не рассеешься, потому что теперь я буду рядом». Он сжал зубы. Пальцы на секунду замерли над клавиатурой, потом снова забегали, строчка за строчкой, функция за функцией. «Даже если мы не встретимся. Даже если я буду для тебя чужим человеком. Я хочу знать, что где-то там… ты пытаешься». — Я пытаюсь, — прошептал он вслух. — Я, блять, пытаюсь. Но это не работает. Ничего не работает. Я всё равно один. Я всё равно гнию в этой комнате. Я всё равно не вижу смысла. Он удалил последнюю написанную строчку. Написал заново. Снова удалил. — Как же это всё надоело, — сказал он в пустоту. В обед он понял, что не ел. Не то чтобы почувствовал голод — нет. Просто взглянул на часы, увидел «13:57», и где-то в глубине механизма, который заменял ему инстинкт самосохранения, щёлкнуло: «пора». Он встал. Пошёл на кухню. Открыл холодильник. Пусто. Одна банка энергетика. Полпачки творога — уже с истекшей датой, но ещё не подозрительной на вид. Три яйца. Засохший лимон. — То же самое, что и вчера, — сказал он. — И позавчера. И три дня назад. Он закрыл холодильник. Прислонился к нему лбом. Металл был холодным — приятно холодным. «Надо в магазин, — подумал он. — Надо выйти. Купить еды. Нормальной еды. Не энергетиков и просроченного творога. Мясо. Овощи. Хлеб. Что-то, из чего можно приготовить нормальную еду». Он не пошёл. Стоял, прижавшись лбом к холодильнику, и думал о том, что ему всё равно. Что можно прожить и на энергетиках. Что он и не такое переживал в Цирке, там вообще не нужно было есть. Потом понял, что это не аргумент. Потому что Цирк — это не жизнь. А здесь — жизнь. Та, которую он должен был попытаться полюбить. Та, ради которой он обещал продержаться год. «Год, — подумал он. — Всего год. Я обещал. Я должен. Я не могу сломаться на втором месяце. Она не для того просила меня жить, чтобы я сдох от голода в собственной квартире». Он оттолкнулся от холодильника. Вернулся к ноутбуку. Сел. И снова уставился в экран. Код не шёл. Мысли путались, натыкались друг на друга, застревали в одном и том же месте. В ней. В Кристин. В Помни. В той, которую он искал. И той, которую нашёл. — Почему ты не помнишь? — спросил он у пустоты. — Почему ты смотришь на меня и не узнаёшь? Почему я должен нести всё это один? Почему я должен помнить за двоих? Ответа не было. Только тишина. Только гул холодильника. Только стук его собственного сердца — ровный, монотонный, бесконечный. Он посмотрел на часы. 15:18. «Рабочий день не закончен. Надо работать. Надо делать вид, что я нормальный. Что я могу функционировать. Что я не разваливаюсь на куски». Он написал несколько строк кода. Потом — ещё. Потом — удалил всё и начал заново. К трем часам он сдался. Не то чтобы решил — просто встал, надел ту же фиолетовую толстовку, сунул в карман телефон и кошелёк. Вышел. Просто пошёл. Ноги принесли его в «Вечер» сами. Без его участия. Будто тело знало дорогу лучше, чем голова. Он шёл не спеша. Не потому что хотел, потому что не было сил спешить. Каждый шаг давался через силу. Ветки деревьев, голые, чёрные, тянулись к небу, как сломанные пальцы. Лужи отражали серое небо. Люди шли мимо — кто-то с сумками, кто-то с детьми, кто-то с телефоном у уха. Никто не смотрел на него. Никому не было до него дела. Он не чувствовал холода. Ветрено? Дождливо? Какая разница. Он просто шёл — вперёд, в никуда, в эту кофейню, где единственное место, где он чувствовал себя чуть менее мёртвым. «Зачем ты идёшь? — спросил он себя. — Чтобы снова смотреть на неё? Чтобы снова убедиться, что она не помнит? Чтобы снова устроить себе эту пытку?» Он не ответил. Просто шёл. «Вечер» показался из-за поворота. Жёлтый свет в окнах. Вывеска — старая, потрёпанная. Дверь — та же, с колокольчиком. Он толкнул её. Колокольчик звякнул. И она была там. Сидела не на том месте, что в прошлый раз. Не у окна. В углу — спиной к стене, лицом ко входу. Как будто ждала кого-то. Ноутбук, чашка, нахмуренные брови. Волосы собраны в пучок, несколько прядей выбились и лезли в лицо. Она сдувала их, но они возвращались — непослушные, упрямые, как сама она. Феликс замер на пороге. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось быстрее — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. «Она здесь. Она снова здесь. Она пришла. Может, она тоже ищет? Может, ей тоже не всё равно?» Он заставил себя отвести взгляд. Подошёл к стойке. — Американо, большой, — сказал он. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для человека, у которого внутри всё дрожало. Бариста кивнул. Феликс заплатил. Взял стаканчик. Сегодня он сел не в угол. Через два столика от неё. Ближе. Достаточно близко, чтобы видеть, как она поправляет выбившуюся прядь. Как жуёт край ручки, как она что-то печатает. Как хмурит нос — смешно, по-детски, когда что-то идёт не так. Он смотрел в телефон. Делал вид, что занят. Что ему плевать. Что он пришёл работать, а не смотреть на неё. Но краем глаза — только она. Она не замечала его. Печатала. Потом достала наушники, вставила в уши. Отгородилась от мира. От него. И это было правильно. У неё работа. У неё своя жизнь. У неё нет обязанности замечать странных парней, которые приходят в кафе и пялятся на неё. Но Феликс смотрел и внутри начинал сравнивать. Помни всегда замечала его. Помни всегда замечала его. С первой минуты, как они встретились в Цирке. Когда он сидел в этом дурацком скине, она посмотрела на него и не отвела взгляд. Не так, как другие. Не с насмешкой. Не с жалостью. Просто посмотрела. Увидела. Она всегда видела. Когда он прятался за сарказмом — она не отворачивалась. Когда он строил стены — она не пыталась их ломать. Просто садилась рядом. Молчала. Ждала. А когда он был готов — говорила. Не спасала. Не утешала. Не говорила «всё будет хорошо». Просто — была. «Ты не рассеешься, — говорила она. — Потому что теперь я буду рядом». И он верил. Потому что она смотрела на него не как на сломанного кролика в цифровом аду. А как на человека. Настоящего. Ценного. Того, ради кого стоит остаться. А эта — не замечает. Сидит в двух столиках от него, в наушниках, в своём мире. Печатает что-то на ноутбуке. Хмурится. Пьёт кофе. И не знает, что он здесь. Не чувствует его взгляда. Не оборачивается. «Потому что она — не Помни, — сказал он себе в сотый раз. — И никогда ею не станет». Мысль пришла тихо. Почти незаметно. Сначала — просто осознание, лёгкое, как вздох. Но она росла, набирала вес, превращалась в чугунную глыбу, которая давила на грудь. Она — не Помни. У неё другое имя. Другая жизнь. Другая память. Она не помнит Цирк. Ничего не помнит. Не помнит Джекса. Для неё он — просто «Кролик». Прозвище. Шутка. Случайный человек, который поднял телефон в кофейне и нашелся на заброшке. И это всё. Феликс смотрел на неё. Она не замечала его. Она в своём мире. А он — за стеклом. Толстым, прозрачным, невидимым. Но непробиваемым. Он всегда будет за стеклом. Даже если они будут разговаривать — он будет помнить то, чего не помнит она. Даже если они будут встречаться — он будет искать в ней Помни, а она никогда не сможет ею стать. Даже если она полюбит его — она никогда не поймёт, что такое Цирк. Не поймёт, что такое потерять имя. Не поймёт, что такое держаться за человека, потому что иначе рассыплешься. Он будет один в этих воспоминаниях. Всегда. — Всегда, — прошептал он. Никто не услышал. Паническая атака началась не со звона. С онемения. Феликс перестал чувствовать пальцы. Сначала правой руки — будто её отрезали. Холодная, пустая, чужая. Он смотрел на свою ладонь, лежащую на столе — видел её, но не чувствовал. Будто это была не его рука. Будто она принадлежала кому-то другому. Потом левая. Та же пустота. Те же нервы, которые кричали, но сигнал не доходил. Потом кисти. Запястья. Руки по локоть. Он попытался пошевелить пальцами — и не понял, получается или нет. Может, они двигались. Может, нет. Он не чувствовал. Будто нервные импульсы шли в пустоту, не достигая цели. «Что за...» Мысль оборвалась. Дыхание сбилось. Грудную клетку сдавило — медленно, без рывков. Будто кто-то наступил на неё тяжёлой ногой — и не убирал. Давил. Сжимал. Становилось тесно. Воздуха не хватало. Он попытался вдохнуть глубже — не получилось. Лёгкие упирались в невидимую стену. Выдох — короткий, рваный. Ещё вдох — и снова провал. В ушах зашумело. И опять звон. Он заполнял череп, давил на барабанные перепонки, перекрывал все остальные звуки. Феликс сидел неподвижно. Выпрямив спину. Сжав челюсть так, что зубы заскрипели. Лицо — бледное, но спокойное. Только глаза — пустые. Смотрящие сквозь экран телефона, сквозь стены, сквозь реальность. Он не мог кричать. Не мог дышать. Не мог пошевелиться. Внутри звон нарастал. Сначала тихие, далёкие — как будто кто-то шёл по коридору в другом конце здания. Потом ближе. Громче. Требовательнее. Они бились в висках, в черепе, в самом центре мозга — там, где не должно быть звуков. Ты ищешь её. Но её нет. Ты нашёл Кристин. Но она не Помни. Никогда не скажет: «Ты не рассеешься». Никогда не будет просто сидеть рядом и молчать. Ты один. Был один. И сдохнешь один. Феликс не шелохнулся. Только побелевшие костяшки — там, где пальцы сжали стаканчик так, что пластик пошёл мелкими трещинами. Только лёгкая пульсация в виске — тук-тук-тук, в ритм сердцу. Только слишком ровная спина, как у солдата на параде, как у трупа в гробу. Никто в кафе не заметил, что он умирает. Люди пили кофе. Болтали. Переговаривались. Смеялись. А он сидел в двух шагах от них и исчезал. Тихо. Незаметно. Никому не нужный. Никому, кроме неё. Кристина подняла голову. Не потому что услышала крик — он не кричал. Не потому что он рухнул на пол — он сидел ровно. Она просто почувствовала. Взгляд скользнул по залу — быстрый, оценивающий — и остановился на нём. Фиолетовая толстовка. Высокий. Сидит слишком прямо. Лицо бледное, даже в жёлтом свете кафе видно, какое бледное. Глаза пустые, смотрят в никуда. Стаканчик в руке сжат так, что пластик пошёл трещинами, кофе сочится между пальцев, капает на стол, но он не замечает. Она вытащила наушники. Встала — резко, почти испуганно. Стул скрипнул, никто не обернулся. Подошла. Остановилась напротив него, за столиком. Посмотрела на его лицо — бледное, застывшее, с расширенными зрачками. — Кролик. Он поднял голову. Механически. Медленно — так медленно, что она успела испугаться, что он не поднимет вообще. Взгляд — мутный, не сфокусированный. Он видел её, но не сразу узнал. Секунду. Две. Три. Потом зрачки чуть сузились. Дыхание стало глубже — всё ещё рваное, но уже не такое паническое. — Ты здесь, — сказала она. Не «ты в порядке?». Не «что с тобой?». Просто — «ты здесь». Констатация. Принятие. Она села напротив. Не спросила разрешения. Просто опустилась на стул и положила руки на стол. Близко к его рукам, но не касаясь. Оставила пространство. Возможность отстраниться, если он захочет. — Ты не спал, — сказала она. Не спросила — утвердила. В её голосе не было вопроса. Только спокойное знание. Феликс моргнул. Раз. Другой. Третий. Будто просыпался. — А ты всегда такая проницательная? — Голос сел — хриплый, сорванный, будто он не говорил днями. Он попытался усмехнуться — криво, натянуто. Получилось похоже на гримасу боли. — Только с теми, кто выглядит как смерть в фиолетовой толстовке. — Это новая коллекция. — Он сглотнул. Горло пересохло. — Называется «уныние». Авторская линейка. Эксклюзив. Для тех, кто хочет выглядеть так же паршиво, как чувствует себя. Она не улыбнулась на шутку. Не отвела взгляд. Смотрела на него — долго, изучающе, как на заброшке. Без жалости. Без давления. Просто смотрела. Видела. — Кролик. — Что? — Ты где был? Прямо сейчас. Пока сидел здесь. Он замер. Она видела. Она всегда видела. Как Помни. — В голове, — сказал он наконец. Голос — тише, почти шёпот. — Далеко. — И что там? Он посмотрел на неё. В её глазах не было жалости. Не было этого мерзкого, липкого «бедненький, как тебе тяжело». Не было попытки спасти, утешить, обнять. Был тёплый, спокойный свет. Как от костра в холодную ночь. И она ждала. Как Помни. Всегда ждала. Не торопила. Не давила. Просто — была рядом. — Там ничего нет, — сказал он. — Пустота. — Не ври. — Я всегда вру. — А сейчас не надо. Он сжал челюсть. Отвёл взгляд. Посмотрел в окно — на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые шли мимо, ничего не замечая. — Я не могу, — сказал он тихо. — Я не могу говорить об этом. — Не говори, — ответила она. — Просто сиди. Она не настаивала. Не задавала вопросов. Просто сидела напротив, положив руки на стол, и смотрела на него спокойным, тёплым взглядом. Минута. Две. Пять. — Знаешь, — сказала она наконец, — я тоже иногда не сплю. Он поднял голову. — Что? — Не сплю. — Она пожала плечами. — Бывает. Накатывает. Вроде и устала, а уснуть не могу. Лежу, смотрю в потолок, думаю. О чём — сама не знаю. Просто — думаю. — И что делаешь? — Ничего. — Она улыбнулась — чуть грустно, чуть задумчиво. — Лежу дальше. Жду, пока пройдёт. — И проходит? — Всегда. Не сразу. Но проходит. Феликс посмотрел на неё. Она не давала советов. Не говорила «тебе нужно выспаться» или «выпей чай с ромашкой». Не лезла с дурацкими рекомендациями, которые ничего не меняют. Она просто рассказала о себе. Просто поделилась. Просто показала, что он не один в этом бессмысленном, изматывающем марафоне под названием «жизнь». — А если не проходит? — спросил он. — Тогда я встаю. Варю кофе. Сажусь за ноутбук. Работаю. Или смотрю что-нибудь глупое. Или просто сижу у окна и смотрю на улицу. Пока не устану настолько, что уже не смогу не спать. — И это помогает? — Иногда. Не всегда. Но чаще да. Она помолчала секунду. Поправила выбившуюся прядь — машинально, не глядя. — Знаешь, что я поняла за эти годы? — спросила она. — Что? — Что не обязательно быть счастливым каждый день. Иногда достаточно просто не сдохнуть. Просто дожить до завтра. Просто сделать одно маленькое дело — помыть посуду, ответить на сообщение, выйти на улицу. А если и это не получается, то просто лежать и ждать. Потому что даже это уже борьба. Феликс смотрел на неё. Она говорила простые вещи. Обычные. Те, которые он слышал сотни раз — в книгах, в фильмах, от психологов на ютубе. Но сейчас, из её уст, они звучали иначе. Не как пустые советы из глянцевых журналов. А как выстраданная, пропущенная через себя правда. — Ты поэтому ходишь на заброшки? — спросил он. Она моргнула. — Что? — Ты ходишь на заброшки, потому что ищешь это? Тишину? Место, где можно просто быть? Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула. — Наверное. Там никто не ждёт от тебя ничего. Там нет требований. Нет обязательств. Нет «надо». Ты просто приходишь и ты есть. И этого достаточно. — А здесь? — Он обвёл взглядом кафе — людей за столиками, баристу за стойкой, музыку, которая играла фоном. — Здесь есть требования? — Здесь другое. — Она усмехнулась. — Здесь надо улыбаться. Надо быть вежливой. Надо пить кофе и делать вид, что ты — часть этого мира. Иногда это утомляет. — И поэтому ты в наушниках? — И поэтому я в наушниках. — Она кивнула. — Иногда хочется отгородиться. Хотя бы на час. Феликс посмотрел на её наушники, лежащие на столе. Потом снова на неё. — А сейчас? — спросил он. — Сейчас ты без наушников. — Потому что ты здесь, — сказала она просто. Он замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось чаще, не от страха, не от паники. От чего-то другого. Тёплого. Живого. — Что? — переспросил он. — Ты здесь, — повторила она. — Ты сидишь напротив. У тебя кофе течёт на стол, кстати, вытри, пожалуйста. — Она кивнула на его руку, из которой всё ещё капал американо между пальцев. Он посмотрел вниз. Увидел треснувший стаканчик, лужу кофе на столе, свои мокрые пальцы. — Чёрт, — сказал он. Взял салфетку дрожащими руками, но уже не так сильно, как раньше. Вытер стол. Вытер руки. Поставил стаканчик на блюдце, тот жалобно хрустнул, но не развалился окончательно. — Ты вечно что-то ломаешь, — сказала она. — Это я-то? Это ты роняешь телефоны. — А ты ломаешь посуду. Мы отличная команда. Она усмехнулась — краешком губ, в полсилы. Но в её глазах уже не было той тревоги, что минуту назад. Было что-то другое. Спокойное. Тёплое. — Кролик. — М? — Тот человек, которого ты ищешь. — Она сказала это тихо. Почти шёпотом. Но каждое слово ударило весом, как удар колокола. — Я уверена, он бы хотел, чтобы ты продолжал жить. А не сидел здесь, изображая статую до закрытия. Феликс замер. Она помнила. Их разговор на заброшке. Все слова. Все полуслова. Всё, что он не договорил, а она досказала за него. Она помнила. И сейчас использовала это. Не чтобы сделать больно. Не чтобы манипулировать. А чтобы достучаться. До того места, где он спрятал всё — надежду, боль, обещание — под слоем цинизма и усталости. — Откуда ты знаешь, чего бы он хотел? — спросил он. Голос — хриплый, срывающийся, но уже не пустой. В нём появилась искра. Слабая, почти неуловимая, но — искра. Она посмотрела на него. В её глазах не было сомнений. — Потому что я бы хотела, — сказала она. Просто. Без пафоса. Без патетики. Как о погоде — «сегодня будет дождь», «мне нужно купить хлеб», «я бы хотела, чтобы ты жил». — Если бы кто-то искал меня так долго, я бы не хотела, чтобы он сгнил в ожидании. Феликс молчал. Пальцы перестали дрожать. Дыхание выровнялось — медленно, с каждым словом, с каждым её взглядом. — Ты даже не знаешь, кто это, — сказал он. — Может, это был мой враг. Может, я ищу его, чтобы убить. — Ты бы так не смотрел, — ответила она. — Ты смотришь на меня, как на икону. Как будто я — его отражение. Ты ищешь не врага. Ты ищешь дом. Он хотел усмехнуться. Хотел сказать что-то колкое. Хотел спрятаться за сарказмом, как за броней, как делал всегда. Но не смог. Потому что она была права. Она всегда была права. Как Помни. — Ты невыносима, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Мне уже говорили. — Кто? — Ты. На заброшке. — Тогда я был не прав. Ты не просто невыносима. Ты ещё и навязчива. — А вот это ты сейчас про себя сказал. Она улыбнулась. Не краешком губ — широко, открыто, почти счастливо. И в этой улыбке — в этом простом, человеческом жесте — было что-то такое... живое. Настоящее. То, от чего на душе становилось теплее. — Слушай, — сказала она. — Я не знаю, что у тебя в голове. Не знаю, кого ты ищешь. Не знаю, почему ты смотришь на меня так, будто я — чьё-то привидение. Но я знаю одно. — Что? — Ты не должен проходить через это один. Она достала из кармана ручку. Потом вырвала листок из блокнота. Написала что-то быстрым, небрежным почерком. Положила на стол перед ним. Феликс посмотрел на листок. Номер. Её номер. Цифры — кривые, косые, некоторые сливались — но разобрать можно было. Одиннадцать цифр. Одиннадцать маленьких значков, за которыми стоял человек. Живой. Настоящий. Который только что вытащил его из панической атаки, не прикасаясь, не успокаивая, не говоря «всё будет хорошо». Просто — была рядом. Сердце сжалось. Потом — расправилось. Тёплой, тягучей волной, которая разлилась по груди, по животу, по кончикам пальцев. Он смотрел на эти цифры и не мог дышать. Но теперь не от страха. — Зачем? — спросил он. Голос сел — почти шёпот. Она встала. Собрала ноутбук, засунула в рюкзак. Накинула пальто. — Напиши, — сказала она. — Если захочешь не быть один. — А если не захочу? — спросил он. В голосе — привычная колкость, но уже не такая острая. Скорее — для проверки. Чтобы посмотреть, как она отреагирует. Она пожала плечами. — Тогда не пиши. — Её голос был спокойным, без тени обиды. — Я не навязываюсь. Просто… если надумаешь. Буду в «Вечере» по вечерам. Кроме вторника — у меня дела. Ну, типа того. Феликс усмехнулся — первый раз за два дня. Настоящей, не натянутой усмешкой. — Тайны? Интриги? Секретные миссии? — А вот это уже не твоё заячье дело, Кролик. — Она улыбнулась краешком губ Она сделала шаг к выходу, но замерла на секунду и обернулась. — И да, Кролик. — Что? — Тебе идёт фиолетовый. Феликс открыл рот, чтобы ответить — но не нашёлся. Она улыбнулась. Толкнула дверь. Колокольчик звякнул. Она вышла. Феликс остался сидеть. Смотрел на листочек в руке. На номер. Кристин. Девушка, которая только что спасла его. Не от смерти. От чего-то похуже. От того, чтобы окончательно поверить, что он один. Он сжал листок в пальцах. Потом аккуратно, почти бережно, спрятал в карман. Туда, где было сердце. Он вышел из кафе через полчаса. Кофе остыл — горький, противный. Он не допил. Улица встретила его ветром — сырым, холодным, пахнущим весной и мокрым асфальтом. Уже стемнело. Фонари горели жёлтым — тусклым, каким-то больным. Лужи отражали их свет — неровные, мерцающие блики. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то — играла музыка. Феликс шёл домой. Не торопясь. Не глядя под ноги. Просто шёл — вперёд, в эту серую, мокрую, холодную весну, которая почему-то перестала быть такой безнадёжной. В голове — тишина. Не та, давящая, которая душила его последние два дня. Другая. Спокойная. Как после бури, когда всё стихло, и можно наконец выдохнуть. Можно просто идти. Дышать. Чувствовать, как ветер треплет волосы, как капли срываются с крыш и падают на капюшон, как гудят машины где-то вдалеке. Он думал о Кристин. О том, как она смотрела на него — без жалости, без попытки спасти. Просто — видела. Как Помни. Как тогда, в Цирке, когда он был Джексом, когда прятался за маской «мне всё равно». Она видела его. Настоящего. Сломанного, колючего, никчёмного — но не безнадёжного. «Ты производишь впечатление человека, который боится подпустить к себе кого-то, — сказала она тогда, на заброшке, в темноте, под звон бубенцов в его голове. — Не потому что не хочешь. А потому что боишься, что этот кто-то уйдёт». Она была права. Как всегда. Он боялся. Боялся поверить, что можно быть не одному. Боялся привыкнуть к теплу, а потом потерять его. Боялся, что Кристин тоже исчезнет. Как Помни. Как все. Как всегда. Но она не исчезала. Она была здесь. В кофейне. На заброшке. Напротив него, когда он умирал за столиком с треснувшим стаканчиком. Она пришла. Села. Сказала: «Ты здесь». Не «ты в порядке?». Просто — «ты здесь». Как будто само его существование было достаточно. Как будто он не должен был ничего доказывать. Как будто он уже был — ценен. Просто потому что был. Он сунул руку в карман. Нащупал листок. Вытащил. Посмотрел на номер в свете фонаря. Цифры — кривые, косые, но такие родные. Написанные её рукой. Тем самым почерком, который она выводила, когда хмурилась, когда закусывала губу, когда думала — напишет или не напишет, даст или не даст. Она дала. Сказала: «Напиши, если захочешь не быть один». Она сказала это так, будто одиночество — это выбор. Будто он может просто взять и перестать быть одному. Но может, так и было. Может, он выбирал это каждый день, каждый час, каждую минуту — когда отталкивал людей, когда не отвечал на сообщения, когда сидел в своей конуре и смотрел в стену, убеждая себя, что так лучше. Что так безопаснее. Что легче быть одному, чем бояться потерять. Но она показала — нет. Не легче. Легче — это когда есть кто-то, кто садится напротив в тот момент, когда ты умираешь, и говорит: «Ты здесь». Не предлагает решений. Не даёт советов. Просто — констатирует. Принимает. Остаётся. «Напиши, если захочешь не быть один». Он спрятал лист обратно в карман. И пошёл дальше. Под фонарями. Под дождём. Под этим серым небом, которое больше не казалось таким пустым. Потому что у него был номер. Потому что у него был выбор. Потому что, может быть — может быть — одиночество и правда было выбором. И он мог выбрать иначе.