Глава 9. "Не найдённая"

Тишина в его квартире стала другой. Феликс заметил это не сразу, может, на третий день после той встречи в «Вечере», когда паника наконец отпустила и он смог дышать ровно. Раньше тишина была тяжёлой. Она давила на плечи, на грудь, на череп изнутри. Она была как бетонная плита, под которой он задыхался, но почему-то продолжал жить. Теперь тишина стала просто… тишиной. Не доброй. Не ласковой. Просто — фоновым шумом его существования, который перестал требовать внимания. Холодильник гудел. Вентиляция шуршала. Где-то за стеной сосед включал телевизор — глухо, приглушённо. Феликс сидел на стуле и смотрел в потолок. Трещина. Всё та же. Он изучил её вдоль и поперёк за эти недели. Знал каждый изгиб, каждую развилку, каждую пылинку, которая застряла в глубине. Раньше он смотрел на неё и думал: «Я такой же. Треснутый. Никому не нужный. Однажды развалюсь по кусочкам, и никто не заметит». Сейчас он смотрел на неё и просто… смотрел. Никаких мыслей. Никаких сравнений. Просто взгляд, направленный в одну точку, пока мозг переваривал то, что случилось в кофейне. Она видела его. Насквозь. Без рентгена, без дурацких психологических тестов, которые он проходил в интернете, когда было совсем хреново. Просто села напротив и сказала: «Ты здесь». Не «что с тобой?». Не «тебе плохо?». Не эти бесконечные, пустые вопросы, на которые нет ответа, потому что ты сам не знаешь — что. Просто — «ты здесь». Как будто его присутствие в этом мире было достаточным основанием для того, чтобы остаться рядом. Феликс провёл рукой по лицу. Щетина кололась — давно пора бриться, но сил не было. Или желания. Он уже не разбирал. — Что ты со мной делаешь, Кристин? — спросил он у тишины. Тишина не ответила. Но в груди, там, где последние дни было пусто, снова шевельнулось что-то тёплое. Он достал листок из кармана. Смятый, потрёпанный — он перекладывал его из кармана в карман каждый день, проверяя — не выпал ли? не потерялся ли? Бережно разгладил на колене. «8 92…» Одиннадцать цифр. Одиннадцать маленьких значков, которые отделяли его от одиночества. Всё, что нужно — набрать. Написать. «Привет, это я, Кролик. Как дела?» Так просто. Почему же тогда пальцы не слушались? Почему телефон лежал на столе, а рука не тянулась к нему? Почему он сидел, сжимая листок, и ничего не делал? Прошло три дня. Три дня с того вечера, когда она спасла его в кафе. Три дня он носил её номер в кармане, перекладывал из куртки в джинсы, из джинсов на стол, со стола обратно в карман. Три дня он открывал Телеграм, смотрел на строку поиска, на клавиатуру и закрывал. «Напиши, если захочешь не быть один». Она дала ему выбор. И этот выбор был хуже, чем её отсутствие. Потому что когда нет выбора — не о чем жалеть. Когда нет выбора — ты просто делаешь. Идёшь вперёд, потому что некуда сворачивать. А когда есть выбор — начинается это бесконечное «а что если?». «А что, если я напишу, а она не ответит?» «А что, если ответит, но я не смогу поддержать разговор?» «А что, если она пожалеет, что дала номер?» «А что, если я ей безразличен, и она просто проявила вежливость?» Сотни «а что если». Тысячи. Они роились в голове, как мухи над падалью, и ни одна не давала покоя. Феликс отложил листок. Встал. Прошёлся по комнате — от стола к окну, от окна к холодильнику, от холодильника обратно к столу. Остановился у окна. За стеклом был город. Серый, мокрый, с лужами, которые отражали фонари. Где-то вдалеке горела реклама — красная, мигающая, навязчивая. Дождь моросил — мелкий, противный, который пробирает до костей. Он смотрел на это и думал о Кристин. О том, как она поправляет выбившуюся прядь. О том, как хмурит нос, когда что-то идёт не так. О том, как называла его «Кроликом» — с лёгкой насмешкой, без злости, как старого знакомого. О том, как сидела напротив в кафе, когда он умирал за столиком с треснувшим стаканчиком. И сказала: «Ты здесь». Не «всё будет хорошо». Потому что не факт. Не «держись». Потому что держаться иногда нет сил. Просто — признала его существование. Подтвердила, что он есть. Что он реален. Что он не исчез. И этого — этого дурацкого, простого, человеческого «ты здесь» — хватило, чтобы мир не рассыпался на куски. Чтобы воздух снова стал воздухом, а не бетоном. Чтобы сердце — это глупое, никому не нужное сердце, снова начало качать кровь. «Почему ты не помнишь? — спросил он у её отражения в стекле. — Почему ты смотришь на меня и не узнаёшь? Почему я должен помнить за двоих?» Отражение молчало. Только дождь стучал по стеклу — размеренно, убаюкивающе, бесконечно. На четвёртый день он проснулся с мыслью: «Хватит». Не от того, что набрался смелости. Не от того, что нашёл ответы на все свои «а что если». Просто устал. Устал от этого бесконечного перекатывания листка из кармана в карман. Устал от того, что телефон лежит на столе, а рука не тянется. Устал от того, что он, взрослый мужик, который прошёл Цирк, который выжил в цифровом аду, боится написать девушке. «Ты жалок, — сказал он себе, глядя в потолок. — Ты сидишь на этом стуле уже четвёртый день и носишься с её номером, как кошка с котёнком . Что ты теряешь? Она не ответит — ну и хуй с ним. Ты и так один. Хуже не будет». Он сел. Посмотрел на телефон. Потом на листок. Потом снова на телефон. «Да или нет? Блять, это всего одно сообщение. Одно грёбаное сообщение. Ты код пишешь тысячами строк. Ты базы данных проектируешь. А тут — просто набрать одиннадцать цифр и написать "Привет". Это просто... просто текст. Два слова». Он взял телефон. Открыл Телеграм. Пальцы зависли над клавиатурой. «А что написать? "Привет, это тот самый Кролик"? Звучит идиотски. "Привет, я из кафе"? Она может не вспомнить. Вдруг у неё таких "Кроликов" — десять штук? "Привет, это Феликс"? Она не знает моё имя. Я даже не представлялся». Он отложил телефон. Встал. Прошёлся по комнате. Снова сел. Снова взял телефон. — Просто напиши, — сказал он вслух. — Что угодно. "Привет". Всё. Одно слово. Если ответит — хорошо. Если нет — хотя бы не будешь мучиться неизвестностью. Он набрал номер. Проверил — правильно ли. Перепроверил. Ещё раз. Создал чат. Курсор мигал в строке ввода — насмешливо, требовательно, будто говорил: «Ну давай. Я жду». Феликс смотрел на экран. «Привет!» С восклицательным? Слишком радостно. Он не радостный. Он никогда не радостный. «Привет.» С точкой? Слишком официально. Будто на работе. «Привет» Без знаков. Просто слово. Без эмоций. Просто — факт. «Я здесь. Я пишу. Как ты и сказала». Он нажал «Отправить». Сообщение ушло. Феликс отложил телефон. Посмотрел на экран. На своё сообщение — серое, без ответа, повисшее в пустоте. — Ну вот, — сказал он. — Ты сделал это. Молодец. Теперь жди. Он ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Ничего. Телефон молчал. Экран не загорался. Тишина в комнате стала вдруг снова тяжёлой — давящей, липкой. Каждая секунда растягивалась в вечность. Он смотрел на часы — стрелки ползли, издевательски медленно, будто время специально решило проверить его на прочность. «Может, она занята. Работает. Спит. Не видела. Телефон в сумке. В другой комнате. Просто не услышала». Он повторял это себе как мантру. Но внутри — там, где поселился холод — росло что-то липкое, тяжёлое, похожее на страх. «А что, если она не ответит? Что, если она дала номер из вежливости? Что, если она уже забыла? Что, если для неё тот вечер ничего не значил?» Он сжал телефон в руке. Пальцы дрожали. — Прекрати, — сказал он себе. — Дай ей время. Может, она в душе. Может, за рулём. Может, она вообще не проверяет телефон по вечерам. У неё своя жизнь. Она не обязана сидеть и ждать твоего сообщения. Он отложил телефон. Взял ноутбук. Открыл проект. Код не шёл. Он смотрел на экран, но видел только сообщение — серое, без ответа, которое висело в пустоте и насмехалось над ним. «Привет». Одно слово. Шесть букв. А он сходил с ума, потому что тишина в ответ была громче любого отказа. Прошёл час. Феликс уже не сидел на месте. Он метался по комнате — от стола к окну, от окна к холодильнику, от холодильника к дивану, который никогда не использовал по назначению. Потом снова к столу. Снова к окну. Пальцы автоматически проверяли телефон — каждые пять минут, каждые три, каждую минуту. Ничего. Ни одного уведомления. — Ты идиот, — сказал он себе. — Ты ждал четыре дня, чтобы написать «Привет»? И теперь ты ждёшь ответа, как собака — кость? Она занята. У неё работа. У неё друзья. У неё жизнь. А у тебя — только этот телефон и дурацкая надежда, что кому-то не плевать. Он сел на стул. Схватился за волосы. Сжал их так, что стало больно. Боль отрезвляла. На секунду. Потом мысли возвращались. «Почему она не отвечает? Я написал слишком поздно? Слишком рано? Может, она ждала чего-то другого? Может, я должен был позвонить? Может, она передумала? Может, она вспомнила, кто я и решила, что не хочет связываться?» Сердце колотилось где-то в горле. Он не привык к этому. К переписке. К ожиданию. К тому, что кто-то может не ответить, и это будет иметь значение. У него давно не было никого, с кем можно было бы переписываться. Мессенджеры в его телефоне жили своей жизнью — каналы, боты, реклама, рассылки из магазинов, которые он когда-то неосмотрительно разрешил. Тысячи уведомлений, под которыми не было ни одного человека. Только машины. Только алгоритмы. Только холодные, бездушные «Здравствуйте! Специальное предложение только для вас!» Он забыл, какого это — когда приходит сообщение от живого человека. Забыл звук. Он прокрутил настройки уведомлений, проверил — не выключен ли звук. Всё было включено. Всё работало. Нужно было только дождаться. А он не умел ждать. Никогда не умел. В Цирке он не ждал — он действовал. Или убегал. Или прятался. Или нападал. Паузы — это время, когда мысли догоняют. А мысли всегда были о том, что он недостаточно хорош. Что он сломается. Что он никто. И сейчас — в этой тишине, в этом молчании телефона — мысли догоняли его. Он сидел на стуле, сжимая телефон в руке, смотрел на экран, который не загорался, и чувствовал, как внутри — там, где поселилась чёрная дыра — она разрастается. Затягивает его. Медленно. Неумолимо. «Она не ответит». — Заткнись. «Ты никому не нужен». — Я сказал — заткнись. «Ты всегда будешь один». — ЗАТКНИСЬ! Он швырнул телефон на стол. Телефон отскочил, упал на пол. Он закрыл лицо руками. — Ты идиот, — прошептал он. — Ты — жалкий, никчёмный, сломанный идиот. Она дала тебе номер из вежливости. Потому что ты сидел перед ней в кафе и выглядел как смерть. Ей стало жалко тебя. Только и всего. А ты... ты — всё. Ты поверил. Ты решил, что это что-то значит. Телефон молчал. Тишина в комнате стала ватной. Тяжёлой. Она давила на уши, на глаза, на самую глубину, куда обычно не заглядывают. Холодильник гудел — равнодушно, бесконечно. Вентиляция шуршала. Где-то за стеной сосед чихнул. А телефон молчал. Феликс сидел, сжавшись в комок, и ждал. Не зная — чего. Ответа? Или конца этой пытки? Может, она вообще не увидит сообщение. Может, у неё сломался телефон. Может, она просто не хочет отвечать. Не обязана. Она не обещала отвечать. Она сказала: «Напиши, если захочешь не быть один». Не «я буду ждать твоего сообщения и отвечу через пять секунд». Он сам придумал ожидание. Сам придумал, что это важно. Сам придумал, что она должна ответить. А она ничего не должна. Никому ничего не должна. «Тогда зачем дала номер?» — спросил он себя. — «Зачем сказала "напиши"? Зачем села напротив, когда я умирал?» Ответа не было. Только тишина. Только бесконечное, изматывающее ожидание. Феликс закрыл глаза. Привалился к спинке стула. Усталость — такая глубокая, такая древняя, будто он нёс её с собой из прошлой жизни — навалилась на плечи. «Ложись спать, — сказал он себе. — Завтра будет новый день. Может, она ответит завтра. А может, и не ответит. Ты не узнаешь, пока не увидишь. Но сейчас — просто ложись. Просто поспи». Он не пошевелился. Сидя на стуле, с телефоном на полу, закрыв глаза — он провалился в тяжёлое, беспокойное забытьё. Не сон. Не явь. Что-то посередине — где мысли путались, где прошлое смешивалось с настоящим, где Цирк и реальность становились одним целым. Ему снилась Помни. Она сидела у озера — на том же месте, где всегда. Колпак с бубенцами съехал набок, тёмные волосы растрёпаны, глаза — бездонные, спокойные — смотрят на него из-под ресниц. — Ты не пишешь, — сказала она. — Я написал, — ответил он во сне. — Я написал «Привет». — И ждёшь. — Да. — А если она не ответит? Если это была не я? Если ты ошибся? Если той девушки из кофейни нет? Феликс проснулся. Его трясло. Комната была тёмной — за окном давно стемнело, фонари горели ровным жёлтым светом, падая на пол тусклыми прямоугольниками. Телефон по-прежнему лежал на полу там, куда он его швырнул. Он наклонился, поднял. Экран — целый, повезло. Время — 23:47. Он посмотрел на чат. Сообщение — «Привет» — висело непрочитанным. — Что за... — прошептал он. Он проверил интернет. Работал. Проверил настройки. Всё нормально. Может, она заблокировала его? Нет, тогда бы сообщение не ушло. Может, у неё нет сети? Может, она в роуминге? Может, телефон разряжен? Тысячи «может» роились в голове, но ни одно не давало ответа. Феликс отложил телефон. Посмотрел в потолок. Трещина. Всё та же. — Завтра, — сказал он. — Завтра она увидит. В два часа ночи он проснулся от звука. Не звонка. Другого. Того, который он когда-то знал, но забыл. Того, который был похож на вздох, на прикосновение, на чьё-то присутствие рядом. Он открыл глаза. Телефон лежал на столе — он переложил его перед сном, потому что на полу было неуважительно что ли. Экран горел. Одно уведомление. Феликс сел. Сердце заколотилось где-то в горле. Пальцы дрожали, когда он брал телефон в руки. «Кристин». Сообщение. Она ответила. «Привет, Кролик. Извини, долго не отвечала. Телефон в сумке забыла. Ты как?» Феликс смотрел на экран и не мог дышать. «Ты как?». Просто «ты как?». Два слова. Обычных. Бытовых. Которые люди пишут друг другу каждый день, миллионы раз, не задумываясь. Но для него — они были всем. Потому что это была не рассылка. Не бот. Не автоматическое уведомление «Ваш заказ готов». Не реклама. Не спам. Не «Здравствуйте! Специальное предложение только для вас!». Это был человек. Человек, который написал ему. Лично. Который подумал о нём. Который извинился, хотя мог не извиняться. Который спросил: «Ты как?» — потому что ей было не всё равно. Феликс сжимал телефон в руках и чувствовал, как тепло разливается по груди. Не то, жгучее, от которого хочется выть. А другое — спокойное, ровное, как свет от костра в холодную ночь. Он не привык к этому. К тому, что кто-то пишет ему не по работе. К тому, что кто-то ждёт его ответа. К тому, что его существование имеет значение для другого человека. Он забыл это чувство. Зарыл его так глубоко, под слои цинизма, усталости и привычки быть одному, что думал — оно умерло. Исчезло. Растворилось в цифровом аду, как и всё остальное. Но нет. Оно было здесь. Живое. Настоящее. Тёплое. Оно ждало его всё это время — в темноте, в пустоте, в этой проклятой тишине, которую он сам создал вокруг себя. Оно ждало, когда он перестанет бояться. Когда разрешит себе поверить, что можно не быть одному. Феликс посмотрел на экран. На её сообщение. На аватарку — тёмный силуэт на фоне заката. Не разобрать — но это была она. Кристин. Девушка, которая спасла его. Девушка, которая села напротив, когда он умирал за столиком в кафе. Девушка, которая сказала: «Ты здесь». Девушка, которая могла быть Помни. Или не могла. Он уже не знал. Знал только одно — сейчас, в два часа ночи, с телефоном в руках, глядя на её сообщение, он чувствовал себя живым. Не «функционирующим». Не «продолжающим существовать». Не «делающим вид, что ему есть зачем просыпаться». А живым. — Спасибо, — прошептал он в пустоту. — Спасибо, Кристин. Пальцы дрожали, когда он начал печатать ответ. «Привет. Нормально. А ты?» Отправил. И снова — ожидание. Но теперь оно было другим. Не тем, изматывающим, которое душило его несколько часов назад. А почти приятным. Она ответила через минуту. «Я тоже нормально. Работала допоздна. Бухгалтерия, цифры, отчёты. Скукотища. А ты чего не спишь в два часа ночи?» Феликс усмехнулся. Усмехнулся — по-настоящему, не натянуто, не через силу. В груди стало тепло. «Ты разбудила». «Я?! Ты написал первым». «Ты ответила. А я спал чутко. Телефон под подушкой держу». «Параноик». «Реалист». «Не спится?» «Уже нет». Они переписывались до трёх. О простом — о работе, о кофе, о том, что за окном дождь. Она рассказала, что сегодня программа зависла трижды, и она чуть не разбила ноутбук. Он рассказал, что сегодня закончил модуль, который откладывал неделю, потому что ленился. «Ты ленивый?» — спросила она. «Очень. Встаю в последний момент. Ем что попало. Работаю в режиме "лишь бы не уволили"». «Звучит как план». «Жизненный». «Кролик». «Что?» «Ты улыбаешься?» — спросила она. Феликс замер. Посмотрел на экран. На этот вопрос. Простой. Дурацкий. Который люди задают, когда хотят узнать, что у человека на душе. «А ты откуда знаешь?» «Чувствую». Феликс посмотрел на своё отражение в тёмном окне. И правда — уголки губ были приподняты. Едва заметно. Почти неуловимо. Но — улыбка. «Может быть», — написал он. «Я рада». Они переписывались ещё полчаса. Потом Кристин написала: «Я спать. Завтра на работу. Ты ложись тоже». «А если не усну?» «Тогда напиши. Если захочешь. Я всё равно не отвечу — буду спать. Но напиши. Просто так». «Хорошо». «Спокойной ночи, Кролик». «Спокойной ночи, Кристин». Он отложил телефон. Лёг на стул — да, опять на стул. Но сегодня стул не казался таким жестким. Не казался насмешкой над его одиночеством. Не напоминал, что у него нет кровати, потому что на кровати было слишком много места. Сегодня стул был просто стулом. Мебелью. Он закрыл глаза. В голове — не тишина. В голове — её голос. Спокойный, тёплый. Который говорил: «Ты здесь». Который спрашивал: «Ты улыбаешься?». Который просто — был. «Спасибо», — подумал он. — «Спасибо, что ответила. Спасибо, что не забыла. Спасибо, что сказала "напиши". Спасибо, что дала мне выбор». Он заснул быстро. Без снов. Без бубенцов. Только ровное, спокойное дыхание и телефон в руке — включённый, готовый принять новое сообщение, когда она проснётся. Утро пришло тихо. Без фанфар. Без солнечных лучей. Просто рассвело — серое, мокрое, майское. Феликс открыл глаза. Телефон по-прежнему был в руке. Он посмотрел на экран. Ничего. Она спит. У неё работа. Она ответит, когда сможет. Он не паниковал. Не метался по комнате. Не сжимал телефон в надежде, что экран загорится. Просто встал. Пошёл в ванную. Умылся. Побрился — впервые за несколько дней. Посмотрел на себя в зеркало. Другой человек. Не тот, бледный, измождённый, с красными глазами и чёрными кругами. А почти нормальный. С щетиной, но аккуратной. С волосами, которые он пригладил водой. С глазами, в которых появилась искра. — Ну привет, — сказал он отражению. — Ты сегодня почти человек. Отражение не ответило. Но Феликс и не ждал. Он вышел из ванной. Сел за ноутбук. Работал до обеда — сосредоточенно, без отвлечений. Код шёл ровно, без ошибок. Строка за строкой, функция за функцией. В час дня телефон пиликнул. Феликс не схватил его. Не бросил всё. Просто дострочил строчку, сохранил файл. Потом взял телефон. Кристин. «Привет! Ты как? Я только проснулась. Проспала будильник. Теперь опаздываю. Кошмар». Феликс усмехнулся. «Привет. Нормально. Успевай». «Не успеваю! Я ещё кофе не пила. Как я буду работать без кофе?!» «Возьми с собой. В термосе». «Термоса нет». «Купи». «Ты невыносим». «Знаю. Мне уже говорили». «Кто?» «Ты. Вчера. И позавчера. И на заброшке». «И правильно говорила». Они переписывались весь день. Короткими сообщениями — между делом, в перерывах. Она — между отчётами и чашками кофе. Он — между функциями и базами данных. Просто — были рядом. На расстоянии, но рядом. «Кролик». «Что?» «А у тебя есть имя? Или мне так и называть тебя Кроликом?» Феликс замер. Вопрос простой. Обычный. Который люди задают, когда хотят узнать, как кого зовут. Но для него — он был тревожным. «Феликс», — написал он. И замер в ожидании. — Феликс, — перечитала она и улыбнулась. «Тебе подходит». «Спасибо». «А моё ты знаешь». «Кристин». «Да. Но ты всё равно называешь меня как-то иначе. В голове». Он усмехнулся. «Может быть». «И как же?» Феликс посмотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. «Пом-Пом.» «Угадай», — отправил он. «Это нечестно. Ты знаешь, а я нет». «Такова жизнь». «Ты невыносим». «Знаю». К концу дня она написала: «Слушай, Кролик... Феликс. Ты завтра занят?» Сердце пропустило удар. «Работа», — ответил он. «Я про вечер. После работы». «Нет. А что?» «Ничего. Просто... хочешь встретиться? Не в "Вечере". Не на заброшке. Просто... погулять? Весна же. Снег почти растаял. Может, сходим куда-нибудь?» Феликс смотрел на экран. Она предлагала встретиться. Завтра. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Не «если получится». А — завтра. Конкретно. Реально. Пальцы дрожали, когда он печатал ответ. «Хорошо. Во сколько?» «Давай в семь. У "Вечера". Погуляем по набережной. Я знаю одно место. Красиво там. Особенно в сумерках». «Договорились». «Тогда до завтра, Кролик». «До завтра, Кристин». Он отложил телефон. Посмотрел в окно. Закат был багровым — не таким, как вчера, не грязно-розовым, а почти красивым. Облака горели на горизонте, обещая завтра ясный день. Или хотя бы не дождь. Феликс смотрел на это и чувствовал, как внутри — там, где последние месяцы было пусто — распускается что-то новое. Нежное. Хрупкое. Похожее на первый весенний цветок, который пробивается сквозь снег, назло холоду, назло ветру, назло всему, что пытается его убить. «Встретимся завтра, — подумал он. — Завтра». Он лёг на стул. Но сегодня — впервые за долгое время — не свернулся калачиком, не сжался в комок, не прижимал колени к груди. Лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Трещина. Всё та же. Но сегодня она не казалась символом его сломанности. Просто — трещина в потолке. Старая. Пыльная. Которая была здесь до него и останется после. А он — просто человек, который снимет когда-нибудь другую квартиру. С целым потолком. Или с трещиной, но другой. — Завтра, — сказал он вслух. — Завтра я встречусь с Кристин. Мы погуляем. Поговорим. Может, я узнаю её получше. Может, она узнает меня. Может... может, что-то изменится. Он закрыл глаза. И впервые за много ночей не пытался заснуть. Не боролся с бессонницей. Не считал минуты до рассвета. Просто лежал. Дышал. И ждал. Не завтрашнего дня. Не ответа. Не чуда. А просто — того, что будет. Хорошего или плохого — какая разница. Главное — будет. Жизнь будет. Не функция. Не существование. А — жизнь. С ошибками, с разочарованиями, с болью. Но — с надеждой. «Я иду, Помни, — подумал он перед тем, как провалиться в темноту. — Я иду. Не сдаюсь. Пытаюсь. Ради тебя. Ради Кристин. Ради себя. Наконец-то — ради себя». Бубенцы зазвенели где-то далеко-далеко — едва слышно, почти ласково. Словно Помни вздохнула с облегчением. И отпустила. Феликс проснулся в шесть утра — сам, без будильника, без кошмара. Просто открыл глаза и понял, что выспался. По-настоящему. Впервые за... он не помнил, за сколько. Тело не ныло. Голова не гудела. В висках не стучало. Только лёгкая, приятная тяжесть в мышцах, как после долгого, здорового сна. Он сел на стуле — да, опять на стуле, но сегодня даже спина не затекла. Может, потому что он спал на спине, а не скрючившись в три погибели. Может, потому что сегодня всё было иначе. Феликс посмотрел на часы. 6:17. Скоро рассвет. В семь он должен быть у «Вечера». У него было полдня. Целых полдня, чтобы подготовиться. Он не знал, как готовятся к свиданиям. Он никогда не был на свиданиях. Не потому что не хотел — просто не было никого, с кем хотелось бы. А если и были — он отталкивал их раньше, чем они успевали приблизиться. «Свидание, — подумал он. — Это свидание? Или просто прогулка?» Он не знал. Но внутри, что-то трепетало. Не страх. Не паника. А предвкушение. Сладкое, почти болезненное. Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился перед шкафом. — Что надевают на свидания? — спросил он у пустоты. Шкаф не ответил. Внутри висели футболки — чёрные, серые, с выцветшими принтами. Джинсы — чёрные. Толстовка — фиолетовая. И куртка на молнии — чёрная, старая, но ещё живая. — Выбирай, — сказал он себе. Он выбрал чёрные джинсы — чистые, не в пятнах. Серую футболку — без принта, без надписей. Сверху — фиолетовую толстовку. Потому что она назвала его «Кроликом». Потому что он был Кроликом. Потому что фиолетовый стал его цветом. Не тем, который он выбирал. Тем, который выбрал его. Он посмотрел в зеркало. Всё тот же Феликс. Но не тот. В глазах — не пустота, а отблеск. Живой. Надеющийся. — Нормально, — сказал он. — Сойдёт. Остаток дня тянулся медленно. Феликс работал — но без энтузиазма, потому что мысли были в другом месте. С Кристин. С Помни. С тем, что будет вечером. Он несколько раз порывался написать ей — «привет», «как дела?», «ты ещё не передумала?». Но сдерживался. Не хотел быть навязчивым. Не хотел спугнуть. В пять он начал собираться. Переоделся. Умылся. Почистил зубы. В шесть пятнадцать он вышел из дома. Улица встретила его ветром. Но ветер был другим. Не тем, ледяным, который пробирал до костей. А весенним — сырым, но мягким. Пахло талым снегом, землёй и чем-то ещё — обещанием тепла, которое скоро придёт. Феликс шёл не спеша. Не торопился. Не бежал. Просто шёл — наслаждаясь движением, воздухом, тем, что он идёт не в магазин за просроченным творогом, а на встречу. С человеком. Который ждёт его. Которому не всё равно. Он пришёл в 18:55. Встал у входа в «Вечер». Заглянул в окно. Её не было. Но это нормально — она сказала в семь. Пять минут. Он подождёт. Он ждал. Смотрел на дверь. На колокольчик. На людей, которые входили и выходили — с кофе, с улыбками, с телефонами в руках. — Кролик! Голос. Сзади. Он обернулся. Кристин стояла в двух шагах от него. Не в пальто — в куртке, лёгкой, весенней. Джинсы — тёмные, облегающие. Волосы распущены — тёмные, вьющиеся, чуть влажные — может, только что из душа. Лицо — свежее, без макияжа. Глаза... глаза сияли. Один голубой, один карий. Они смотрели на него, и в них было тепло. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил он. — Ты рано. — Ты тоже. — Я просто... хотела убедиться, что не опоздаю. — Она улыбнулась — своей открытой, лучезарной улыбкой. — Пошли? Набережная недалеко. Они пошли. Они шли вдоль набережной — неспешно, как будто у них была вечность. Справа — чёрная вода, в которой отражались жёлтые огни фонарей. Слева — старые дома с заколоченными окнами. Впереди — никого. Сзади — тоже. — Ну и куда ты меня привела? — спросил Феликс, оглядываясь по сторонам. — Это что, твой любимый маршрут? Заброшенные здания, темнота, холодный ветер. Звучит как идеальное место для убийства. — Думаешь, я смогу тебя убить? — Кристин даже не повернулась к нему. — Ты вон какой здоровый. А я маленькая, хрупкая, с тобой не справлюсь. — Хрупкая? — Феликс усмехнулся. — Ты на прошлой неделе на заброшке рюкзак с ноутбуком одной рукой закинула на плечо. Ты быка с ноги свалишь. — О, так ты оцениваешь мои физические данные? — Она посмотрела на него с прищуром. Глаза сверкнули в свете фонарей. — Это что, комплимент? «У тебя бицепс как у грузчика, Кристин, ты очень женственна». — Я такого не говорил. — Ты подумал. Я вижу. — А вот это уже паранойя. — А вот это уже опыт общения с такими, как ты. — С какими «такими»? — С теми, кто говорит одно, а думает другое. У меня есть диплом по бухгалтерии, но я могла бы работать детектором лжи. Навык выработался после тысячи «я не злюсь, просто устал». Феликс хмыкнул. — Серьёзно? Ты прямо так и сидишь, считываешь людей по глазам? — Нет, я считываю по интонации, по тому, как человек стоит, куда смотрит, как дышит, как держит руки. У тебя, например, когда ты врёшь, левое плечо чуть выше правого. Феликс машинально выровнял плечи. — Поздно, — усмехнулась Кристин. — Ты это сделал, значит, я права. И не надо теперь всю дорогу идти, как на параде, мне неудобно будет с тобой разговаривать, если ты будешь постоянно контролировать свои плечи. — Ты невыносима. — А ты предсказуем. — Это я-то предсказуем? — Абсолютно. — Она остановилась, повернулась к нему. — Серьёзно. Ты думаешь, что ты загадка, чёрный ящик, который никто не откроет. Но на самом деле ты открытая книга. Просто написанная на языке, который мало кто понимает. — И ты понимаешь? — Начинаю. Она пошла дальше, засунув руки в карманы куртки. Феликс догнал её. — Ладно, тогда скажи, о чём я думаю сейчас. — Ты думаешь, что я слишком много о себе возомнила и что я не права, потому что ты — сложный и многогранный, и никто не может тебя понять, потому что ты сам себя не понимаешь. Но ты не сам себя не понимаешь. Просто тебе лень заглядывать внутрь. Феликс замолчал. — Угадала? — спросила она, не оборачиваясь. — Я не знаю. — Угадала, — утвердительно сказала она. — Я же вижу, как ты напрягся. — Я не напрягался. — Сейчас да. А секунду назад напрягся. Вся спина стала как струна. А ещё ты перестал дышать. На два удара сердца. — Ты считаешь мои вдохи? — Нет, я просто наблюдаю. — Это одно и то же. — Для кого как. Они прошли ещё метров сто в тишине. Ветер гнал по воде рябь, фонари мерцали, где-то вдалеке лаяла собака. Город затихал — не спал, но замирал, как перед чем-то важным. — А ты всегда такая? — спросил Феликс. — Какая? — Колючая. Наблюдательная. Саркастическая. — Только с теми, кто того заслуживает. — И я заслуживаю? — Пока нет. Но потенциал есть. — Она наконец повернулась к нему, сделала шаг назад — прямо в свет фонаря, так что её лицо оказалось подсвеченным снизу, почти театрально. — Если я с тобой разговариваю, значит, ты не безнадёжен. — А твои стандарты такие низкие? — А твоя самооценка? — Она усмехнулась. — Ты всё время ждёшь подвоха. В моих словах, в моих жестах, в моём присутствии. Как будто я — полицейский, который пришёл тебя арестовать за незаконный сарказм. — Может, у меня негативный опыт. — Может, у тебя просто привычка, — ответила она. — Ждать, что тебя предадут. И ты сам создаёшь ситуации, в которых тебя предают, чтобы доказать себе, что ты прав. Феликс сжал челюсть. — Ты психолог? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, я бухгалтер. Я считаю чужие деньги и мечтаю о побеге. Психология — это хобби. — Опасное хобби. — Не опаснее, чем программирование. Ты там, небось, такие чудовища создаёшь в коде, что они ночью снятся твоим коллегам. — Мои коллеги спят спокойно. — Врёшь. — Опять? — Опять. Твои коллеги, может, и спят, а вот ты — нет. Ты сидишь по ночам и смотришь в потолок. — Откуда ты знаешь? — У тебя глаза красные. И под ними круги. Ты не высыпаешься уже... давно. Я права? Феликс промолчал. — Я права, — утвердительно сказала Кристин. — Но ты не признаешься, потому что не хочешь, чтобы я знала, как тебе хреново. Потому что если я узнаю — я смогу помочь. А ты не хочешь помощи. Ты хочешь быть один. — Если я такой невыносимый, зачем ты со мной говоришь? — спросил он. В голосе не было злости. Только усталость. Кристин остановилась. Повернулась к нему всем телом. Посмотрела в глаза — прямо, не отводя взгляда. — Потому что я тоже иногда хочу побыть невыносимой, — сказала она. — А с тобой это легко. Ты не обижаешься. Ты просто парируешь. Это как игра в пинг-понг, только вместо мячика — колкости. — И кто выигрывает? — Я, — она улыбнулась. — Всегда я. — Это потому, что я позволяю. — Это потому, что я лучше. — Скромность — не твоя черта. — А что моя? — Она прищурилась. — Наглость. В хорошем смысле. — Спасибо. Я запишу это в резюме. «Ключевые навыки: наглость в хорошем смысле, умение считать чужие деньги, вижу людей насквозь». — И бухгалтерия? — И бухгалтерия, куда ж без неё. Она рассмеялась — тихо, легко, и этот смех разбился о фонарные столбы и утонул в темноте. Феликс смотрел на неё и не мог оторвать взгляд. — Знаешь, Кролик, — сказала она, когда смех утих. — Ты, конечно, мудак ещё тот. Но с тобой весело. — Очень мило. Я стараюсь. — Старайся меньше. А то привыкну. Они вышли к старому пирсу. Кристин забралась на него, не спросив разрешения. Феликс — за ней. Сели на край, свесив ноги вниз. Вода плескалась где-то в метре под ними — чёрная, холодная, живая. Она посмотрела на реку — чёрную, блестящую, отражающую огни города. Сумерки сгущались, фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые блики на воду. — Красиво, — сказала она. — Да, — ответил он. Но смотрел не на реку. На неё. Ветер трепал её волосы. Она сдувала их, но они возвращались — непослушные, упрямые, как сама она. И Феликс вдруг понял, что хочет убрать эту прядь. Просто — прикоснуться. Но не решился. — Ты смотришь на меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Да. — Почему? — Потому что красиво. Она повернулась к нему. В свете фонарей её лицо было мягким, почти нежным. И улыбка — не та, краешком губ, которую она прятала. Настоящая. Открытая. — Ты всегда такой немногословный? — Только с теми, кто говорит за двоих. — О, так ты заметил? — Она усмехнулась. — Да, я говорю много. Потому что если замолчу — ты начнёшь думать. А твои мысли тебя губят. — Мои мысли — единственное, что у меня есть. — Вот это грустно, — сказала она. — Потому что мысли — они как старые друзья: иногда предают, иногда врут, а иногда просто исчезают, когда они нужны. А ты остаёшься один. Феликс посмотрел на воду. — А у тебя есть кто-то? — спросил он. — Старые друзья, которые не предают? Кристин задумалась. — Есть, — сказала она наконец. — Один. Но он в другом городе. Мы созваниваемся раз в месяц. Рассказываем друг другу, как всё хреново. А потом говорим: «Ну, бывай, держись». И это помогает. — Звучит как терапия. — Это дружба. — Она пожала плечами. — Настоящая дружба — это когда можешь сказать человеку, что тебе хреново, и он не начнёт тебя спасать. Просто скажет: «Я знаю. Мне тоже». И вы оба чувствуете, что не одни. Феликс молчал. — Ты умеешь так? — спросила она. — Говорить, что тебе хреново? — Нет, — ответил он. — Я привык справляться сам. — И как успехи? — Как видишь. Она усмехнулась — не зло, не насмешливо. Скорее — понимающе. — Ты смешной, Кролик. Думаешь, что справляешься, а на самом деле просто забил на себя. — Это одно и то же? — Нет. Справляться — это когда ты моешь посуду, даже если не хочется. Когда ты выходишь на улицу, даже если ветер. Когда ты ложишься спать на кровать, даже если боишься пустоты. А ты что делаешь? — Сижу на стуле. — Сидишь на стуле, — кивнула она. — И смотришь в потолок. И считаешь трещины. И думаешь, что это и есть жизнь. — А разве нет? — Нет, Кролик. — Она повернулась к нему. В глазах — тепло. Не жалость. Что-то другое. — Жизнь — это когда трещины не боятся. Когда они есть, но ты на них не смотришь. Идёшь дальше. Хотя бы просто — идёшь. Они сидели ещё долго. Говорили о всякой ерунде — о фильмах, которые никто не смотрит, о книгах, которые никто не читает, о том, почему люди боятся тишины и почему некоторые, наоборот, ищут её. — Ты когда-нибудь хотел всё бросить? — спросила Кристин. — Уехать далеко-далеко. Начать новую жизнь. Там, где тебя никто не знает. — Каждый день, — ответил Феликс. — И почему не бросил? — Потому что некуда. Я везде буду собой. — Это страшно? — Это честно. Она задумалась. — Может, в этом и смысл? — сказала она тихо. — Не убегать от себя. А научиться с собой жить. Феликс посмотрел на неё. В свете фонарей — на воде, на набережной, на её лице — всё казалось каким-то нереальным. Как сон. Но тёплый, живой. — А у тебя получается? — спросил он. — Жить с собой? — Иногда, — она улыбнулась. — Не всегда. Но я пробую. — И как пробовать? — Начинаешь с малого. Встаёшь утром. Варишь кофе. Идёшь на работу. Разговариваешь с людьми. Даже если не хочется. А вечером ложишься спать на кровать. — Она посмотрела на него. — На кровать, Кролик. Не на стул. — А если не получается? — Тогда пробуешь ещё раз. И ещё. И ещё. Пока не получится. Феликс усмехнулся. — Звучит как инструкция к пылесосу. — Может быть, — она пожала плечами. — Но пылесосы тоже иногда ломаются. Их чинят или покупают новые. С людьми сложнее. — Ты философ? — Я реалист. — Она встала. Отряхнула джинсы. — Пойдём, уже поздно. И холодно. Феликс поднялся следом. Она была ниже его на две головы. Сейчас, стоя на пирсе, с мокрыми досками под ногами и ветром в волосах, она казалась ещё меньше. Но в её глазах было что-то большое. Что-то, что не умещалось в этом маленьком теле. — Ты чего смотришь? — спросила она. — Думаю. — О чём? — О том, почему ты не боишься. — Чего? — Меня. Кристин усмехнулась. — А надо? — Обычно — да. Я отталкиваю людей. — Меня не оттолкнёшь. — Она ткнула его пальцем в грудь. — Я приставучая. — Это я заметил. — И навязчивая. — И это. Она развернулась и пошла к выходу с пирса. Феликс за ней. — Кристин, — окликнул он. — Что? — Спасибо. — За что? — За вечер. Она остановилась. Обернулась. — Не благодари. — Она улыбнулась. — Это маленькое чудо. Которое случается, когда ты его совсем не ждёшь. А оно — раз — и вот. Ты здесь. И я здесь. И это уже не просто договорённость. Они вышли на набережную. Пошли к метро. — Ты завтра работаешь? — спросила Кристин. — Да. — А послезавтра? — Тоже. — А когда выходной? — Через три дня. — Понятно, — она кивнула. — Тогда через три дня увидимся. — Это приказ? — Это предложение. Не хочешь — не приходи. — А если хочу? — Тогда приходи. Они дошли до метро. У входа Кристин остановилась. — Ладно, Кролик. Бывай. — Бывай, Кристин. Она сделала шаг вниз по эскалатору. Остановилась на второй ступеньке. Обернулась. — И да, — сказала она. — Ложись сегодня на кровать. Хотя бы попробуй. — Попробую. — Не ври. — Не буду. Она улыбнулась — широко, открыто, лучезарно — и эскалатор унёс её вниз. Феликс стоял и смотрел. Пока её фигура не исчезла. Потом пошёл домой. Сон пришёл не сразу. Сначала — темнота. Та самая, знакомая, которая была в Цирке, когда они с Помни шагнули в белый шум. Потом — свет. Мутный, серый, как рассвет в апреле. Он стоял у озера. Цифрового. Того самого. Вода — неподвижная, чёрная, гладкая, как зеркало, в которое нельзя смотреть. Песок под ногами — пиксельный, холодный. Небо — рваным кодом, пульсирующим ошибками. — Помни... — позвал он. Она стояла на другом берегу. Колпак с бубенцами съехал набок, красно-синий комбинезон, тёмные волосы растрёпаны. И глаза — бездонные, спокойные — смотрят на него из-под ресниц. Феликс рванул к ней. Ноги скользили по песку, он бежал — быстро, отчаянно. — Помни! Она не двигалась. Стояла на месте — не приближалась, не отступала. Он добежал до берега, остановился в двух шагах. Протянул руку. И не смог коснуться. Что-то — невидимое, прозрачное, но твёрдое — встало между ними. Стена. Граница. Феликс ударил по ней кулаком. Раз. Второй. Третий. — Пусти! — Джекс, — сказала она тихо. — Прекрати. Ты сделаешь себе больно. — Мне уже больно! — Он ударил снова. — Я искал тебя! Я обещал! Я держался! А ты стоишь и смотришь! Почему?! — Ты не держался, Джекс. — Её голос стал твёрже. — Ты не жил. Ты искал. Каждый день. Каждую ночь. Ты искал меня. В кофейне. На заброшке. В каждой девушке с тёмными волосами. Ты не жил — ты искал. Феликс замер. — Я не... — Ищешь, — перебила она. — До сих пор. Ты смотришь на неё и видишь меня. Ты разговариваешь с ней и думаешь: «Это Помни? Может, она вспомнит?» А она не должна ничего вспоминать. Она просто живёт. Он прижал ладони к стене. — А что мне делать? Я не знаю, как по-другому. — Перестать искать. — Не могу. — Можешь. — Помни сделала шаг вперёд. Остановилась в сантиметре от стены. — Ты просто боишься. Боишься, что если перестанешь искать — меня совсем не останется. Что я исчезну навсегда. — Да, — выдохнул он. — Боюсь. — А я никуда не денусь, Джекс. — Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. — Я здесь. В твоей голове. В твоей памяти. В звоне, который ты слышишь, когда тебе больно. Но ты не можешь жить, если будешь только искать. — А что я могу? — Жить. По-настоящему. Без оглядки. Он сжал зубы. — Как? — Перестань искать меня. В ней, в других, в своих снах. Просто... отпусти. — Я не хочу тебя отпускать. — А я не хочу, чтобы ты сходил с ума. — В её голосе появилась горечь. — Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты себя гробишь? Как ты не спишь на кровати, потому что боишься пустоты? Как ты сидишь на стуле и смотришь в потолок? Как ты в каждом человеке пытаешься найти меня? — Но я нашёл... — Ты нашёл Кристин. — Помни покачала головой. — Живого человека. Который пытается с тобой разговаривать. Которому не всё равно. А ты... ты смотришь на неё и видишь не её. Ты ищешь во мне в ней. И ей больно. Феликс прижался лбом к стене. — Я не хочу делать ей больно. — Тогда перестань. Перестань искать меня там, где меня нет. Не требуй от неё того, чего она не знает. Просто будь рядом. С ней. Настоящей. — А если я не смогу? — Сможешь. — Помни коснулась стекла с другой стороны. Её ладонь легла напротив его. — Ты сильный. Ты всегда был сильным. Ты просто забыл. Ты перестал верить, что можешь быть счастлив без поисков. — А могу? — Не знаю, — честно ответила она. — Но ты должен попробовать. Ради себя. Ради неё. Ради меня — я не хочу быть твоей тюрьмой. Феликс молчал. Ветер подул над озером — не настоящий, пиксельный, холодный. Вода пошла рябью. — Помни, — сказал он тихо. — А она... она это ты? Помни посмотрела на него долго. Очень долго. В её глазах — бездонных, печальных — мелькнуло что-то, чего он не смог прочитать. — Не ищи ответа на этот вопрос, Джекс, — сказала она наконец. — Этот вопрос не поможет тебе жить. Он только разобьёт тебе сердце. Или ей. — Но я хочу знать. — А я хочу, чтобы ты был счастлив. — Она улыбнулась — грустно, почти нежно. — Настоящее счастье не начинается с вопроса «кто ты?». Оно начинается с «как ты?» и «давай просто побудем рядом». — Это уход от ответа. — Это попытка тебя спасти. — Она убрала руку от стекла. — Ты ищешь не меня, Джекс. Ты ищешь ответ, который сделает твою боль понятной. Но боль не станет легче от того, что ты всё узнаешь. Поверь. — Откуда ты знаешь? — Я — это ты. — Она усмехнулась — той самой усмешкой, которую он помнил. Колючей, тёплой, родной. — Та часть тебя, которая хочет, чтобы ты перестал страдать. Не ищи. Пожалуйста. Просто живи. Он закрыл глаза. Стекло было холодным. Её голос тихим. — А если я не справлюсь? — Справишься, — твёрдо сказала Помни. — Я в тебя верю. Всегда верила. — Ты обещала быть рядом. — Я рядом. — Её голос стал тише. — Всегда. Просто ты перестанешь меня слышать, когда перестанешь искать. И это будет правильно. — Я не хочу тебя терять. — Ты не потеряешь. Я буду в твоей улыбке. В тишине. В том, как ты смотришь на закат. Просто... не ищи меня. Не надо. — НЕТ! Я... я не смогу. — сказал он и его голос дрожал. — Как жить? Как не искать тебя? Я не знаю... может, вернуться? Найти способ. Снова надеть гарнитуру. Снова попасть в Цирк. Если он ещё где-то есть... остался... я пойду. Хоть на край. Лишь бы быть с тобой. Помни замерла. А потом — он никогда не видел её такой. — Ты с ума сошёл?! — Её голос ударил, как пощёчина. Глаза — прежде бездонные, спокойные — вспыхнули гневом. Страхом. Отчаянием. — Не смей даже думать об этом, Джекс! Слышишь?! Не смей! — Но я... — НЕТ! — Она ударила ладонью по стеклу с другой стороны — так сильно, что бубенцы на её колпаке жалобно звякнули. — Ты забыл, что это был за ад?! Мы так яростно пытались оттуда вырваться! Мы прыгнули в эту чёртову бездну, не зная — вернёмся или исчезнем навсегда! Мы сами выбрались. Своими ногами. Своей волей. Не потому, что нас кто-то вытащил — а потому, что мы не хотели там оставаться! Феликс отшатнулся. — Я просто хочу быть с тобой... — А я хочу, чтобы ты был жив! — Её голос сорвался. Слёзы — пиксельные, но они казались до ужаса настоящими, полные горечи и страха — градом катились по щекам. — Жив, Джекс! По-настоящему! Не в этом аду. Не в цифре. Не во сне. А в реальности! Где есть солнце. Где есть ветер. Где можно дышать полной грудью, а не этим пиксельным воздухом, от которого тошнит. Цирк — это ад. Мы оба это знаем. И я не позволю тебе вернуться туда добровольно. Слышишь? НЕ ПОЗВОЛЮ! Она замолчала. Тяжело дышала. Прижимала ладонь к стеклу — туда, где он стоял. — Я не переживу, если ты вернёшься, — сказала она уже тише, почти шёпотом. — Не переживу, Джекс. Пожалуйста. Не заставляй меня смотреть, как ты снова лезешь в этот ад. Мы бились за выход. Мы победили. Не смей это выбрасывать. Феликс смотрел на неё. На её мокрые щёки. На дрожащие губы. На глаза — полные боли, страха и такой огромной, бесконечной любви, которая не помещалась в этом пиксельном теле. — Прости, — выдавил он. — Я... я не подумал. — Не подумал, — эхом отозвалась Помни. Выдохнула. Повела плечами, будто сбрасывая груз. — Просто... обещай мне. Обещай, что не будешь искать Цирк. Что не наденешь эту чёртову гарнитуру. Что останешься здесь. В реальности. Где больно. Где трудно. Но где ты — живой. И где нет этого ада. — Обещаю, — сказал он. Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. Потом кивнула. — Хорошо. А теперь... живи. Пожалуйста. И не ищи меня. — Помни! — Я люблю тебя... — Её голос был едва слышен. Губы дрожали, а улыбка — та самая, колючая, тёплая, родная — стала вдруг невыносимо грустной. Такой грустной, что у Феликса что-то оборвалось внутри. Он видел эту улыбку. Знал её. Она означала: «Мне больно. Но я не покажу». — Но ты должен идти дальше, — продолжила Помни. — Без меня. Она не плакала. Пыталась не заплакать снова. Держалась. Но на её щеке блеснула одна слеза — горячая, живая, настоящая. Скатилась по скуле, задержалась на подбородке... Он понял. Она тоже не хотела его терять. Всё внутри неё кричало: «Останься! Не уходи! Будь рядом!» Но её любовь была больше этого желания. Гораздо больше. Она выбрала для него счастье — даже если сама останется ненайденной. Где-то там. В реальности, которую он не видит. В жизни, в которую ему не войти. — Не плачь, — прошептал он, прижимаясь лбом к стеклу. — Это не я, — ответила Помни. Сквозь улыбку. Сквозь слезу. — Это ты плачешь. Просто не замечаешь. Она начала исчезать. Её лицо таяло, как утренний туман. — Живи, Джекс. Пожалуйста. И не ищи меня. — Помни! — Я буду рядом. Всегда. Просто... в другом месте. Ненайденная. Но рядом. Она исчезла. Остался только звон бубенцов — тихий, далёкий, почти ласковый. Он звенел, затихал, снова звенел — как прощальная песня, как обещание, как надежда. Феликс стоял у озера один. В пустом Цирке. Под рваным небом. Сон отпустил его не сразу. Реальность тянула обратно — в комнату, в кровать, в тело. И когда он уже почти проснулся — на границе, между явью и сном — он почувствовал. Холод на щеке. А потом — тепло. Одна слеза скатилась по щеке. Горячая, солёная, живая. Она проложила дорожку от виска к подбородку и упала на подушку. Бесшумно. Тихо. Феликс не проснулся. Он остался во сне — там, где стоял у озера, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал, как затихают бубенцы. Но слеза была настоящей. Потому что где-то глубоко он прощался. С ней. И с собой прошлым. С тем, кто искал её в каждой тени. С тем, кто боялся отпустить. С тем, кто думал, что без неё не выживет. «Не ищи» Боль не уходила. Она пульсировала в висках, в груди, в кончиках пальцев. Но где-то глубоко, под этой болью, зарождалось что-то ещё. Твёрдое. Упрямое. Он попробует. Попробует жить — не ища. Просто жить. День за днём. Шаг за шагом. Правда попробует. Ради неё. Ради Кристин. Ради себя. Слеза застыла на щеке, когда дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться в унисон со звоном бубенцов. Феликс спал. На кровати. В первый раз за много месяцев — не на стуле. И во сне — там, где Помни уже не было — ему снилась набережная. Фонари. Чёрная вода. И девушка с разными глазами, которая смеялась над его шутками.