Глава 10. "Последнее, что осталось"

Утро Он проснулся на кровати. Это было странно. Непривычно. Почти неправильно. Тело не болело. Шея не затекла. Спина не ныла. Впервые за долгое время он проснулся без ощущения, что его переехал поезд. Феликс моргнул. Посмотрел в потолок. Трещина. Всё та же. Свет за окном — серый, утренний. Часы на телефоне показали 6:57. Он сел. Провёл рукой по лицу. Гладкий. Он побрился вчера. Перед встречей. И сейчас, проводя пальцами по щеке, чувствовал только ровную, чистую кожу. — А ты молодец, — сказал он себе. — Спишь на кровати. Бреешься. Почти человек. Усмехнулся. Коротко. Безрадостно. И тут он заметил. На подушке рядом, там, где не могло быть ничего, лежал маленький колокольчик. Феликс замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле. Он не покупал его. Не приносил. Никогда не видел этой вещи раньше. Колокольчик лежал на белой наволочке — маленький, старый, потёртый. Из жёлтого металла, потемневшего от времени. На боку — тонкая трещина, как шрам. Язычка внутри не было. Только пустота. Только тишина. Феликс протянул руку. Пальцы дрожали. Холодный. Тяжёлый. Он повертел колокольчик в руках. Ни надписей. Ни пометок. Только трещина. И вдруг — внутри, в груди, в голове, в самой глубине — отозвался звон. Бубенцы. Феликс поднял голову. Бубенцы сразу затихли. Колокольчик лежал на ладони — молчаливый, холодный, неподвижный. Мёртвый. Феликс сжал его в кулаке. Край трещины впился в кожу — больно, остро, отрезвляюще. Это последнее, что от неё осталось. Она ушла, но оставила след. Колокольчик. Как обещание. Как прощание. Как напоминание: она была. Она здесь. В этом колокольчике. В его тишине. В трещине, которая никогда не заживёт. Он прижал колокольчик к груди — туда, где билось сердце. Закрыл глаза. И сразу увидел её. Помни стояла в коридоре Цирка — там, где они прятались от Кейна, там, где она впервые взяла его за руку. Колпак с одним бубенцом съехал набок — Феликс сразу заметил отсутствие второго, красно-синий комбинезон, тёмные волосы растрёпаны. Но что-то было не так. Она будто выцвела. Краски стали бледнее, контуры — мягче. Как фотография, которую оставили на солнце. — Это твой, — сказал он, поднимая колокольчик. Помни покачала головой. — Теперь твой. Она протянула руку — сквозь воздух, сквозь расстояние — и коснулась пальцами его ладони. Не физически. Почти невесомо. Как дуновение ветра. Как воспоминание, которое вот-вот растает. Феликс сжал колокольчик крепче. — Не уходи, — попросил он. — Я всегда рядом, Джекс. Её голос был не таким, как раньше. Раньше он звенел — вместе с бубенцами, вместе со смехом, вместе со всей этой дурацкой, живой, громкой Помни, которая могла рассмеяться так, что колокольчики на её колпаке начинали плясать в такт. Которая могла взять его за руку и сказать «я рядом» «ты мой друг» «ты не рассеешься» так твёрдо, что хотелось верить. Сейчас от того голоса остался только шёпот. Тихий. Осторожный. Как будто каждое слово могло стать последним. Как будто она боялась, что если скажет громко, то рассется. Колокольчик в его руке больше никогда не зазвенит. Язычка внутри не было — только пустота. Только металл, который когда-то пел, а теперь онемел навсегда. И она тоже никогда больше не будет громкой. Ни смеха. Ни споров. Ни тех бесконечных разговоров, когда они сидели до цифрового рассвета и говорили о всякой ерунде, которая на самом деле не была ерундой. Остался только этот тихий, почти неслышный голос. Шёпот, который можно различить только в полной тишине. Только когда вокруг ни души. Только когда он закрывает глаза и слушает. — Просто теперь вот так, — продолжала она. — В колокольчике. В тишине. Она улыбнулась — грустно, почти нежно — и начала таять. Сначала пальцы. Потом руки. Потом лицо. Исчезала бесшумно, как утренний туман, как сон на грани пробуждения. — Помни! — Я здесь. Всегда. Просто не ищи. — Живи, — сказала она. — Пожалуйста. Ради меня. Ради себя. И это «живи» было таким тихим, что Феликс не понял — услышал он его или просто вспомнил. Потому что в комнате снова стало тихо. Только колокольчик в руке — холодный, немой, с трещиной на боку. Она исчезла. Бубенцы зазвенели в последний раз — тихо, жалобно, прощально — и затихли. Феликс остался один. С колокольчиком в руке. С мокрыми щеками — он не заметил, когда заплакал. Он прижал колокольчик к груди. — Последний след, — прошептал он. — Последнее, что осталось. Положил колокольчик на тумбочку. Посмотрел на телефон. Телеграм. Два сообщения. Оба от Кристин. Оба отправлены глубокой ночью. «Кролик, ты спишь уже? Я хотела спросить... Забудь. Завтра скажу». «Спокойной ночи». Феликс смотрел на эти сообщения и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он взял телефон. «Привет. Проснулся. Что ты хотела спросить вчера?» Отправил. Ответ пришёл через минуту. «Доброе утро, Кролик! Я уже думала, ты обиделся и не ответишь. А хотела спросить... Ты не хочешь сегодня вечером зайти? Просто так. Посидеть, кофе попить. А то я одна, и как-то... не очень одной». Феликс моргнул. Она никогда не жаловалась. Никогда не говорила «не очень». Всегда — «нормально», «всё нормально», «не бери в голову». «Одна?» «Да. Взрослая жизнь, Кролик. Иногда остаёшься одна. Но иногда не хочется». «Во сколько?» «После работы. Давай в семь. Успеешь?» «Успею». «Спасибо». Он отложил телефон. Посмотрел на колокольчик. — Ты слышишь? — спросил он. — Я еду к ней. Потому что она не хочет быть одна. Потому что она позвала. Как и ты... только, я не приходил. Но на этот раз я не могу отказать. Колокольчик молчал. Только трещина блеснула в утреннем свете, как усмешка. Или как благословение. Феликс убрал колокольчик в карман джинсов. Потому что не мог оставить. Потому что боялся. Боялся, что если оставит, Помни исчезнет окончательно. Он работал до шести. Код шёл — не быстро, но шёл. Он то и дело опускал руку в карман — проверял, на месте ли колокольчик. Холодный металл касался пальцев — успокаивал, отрезвлял. В шесть он закрыл ноутбук. Надел фиолетовую толстовку. Проверил карман — колокольчик на месте. Вышел. Небо было серым — не дождливым, не пасмурным, а просто усталым. Фонари ещё не горели, но солнце уже садилось, окрашивая облака в бледно-розовый. Город шумел — машины, голоса, шаги. Обычная вечерняя суета. Феликс шёл не спеша. Рука в кармане сжимала колокольчик. Холодный. Тяжёлый. Колокольчик всегда был с ним. Хотел, чтобы Помни была рядом. Хотя бы так. Хотя бы в кармане. — Ты здесь? — мысленно спросил он. Колокольчик молчал. Только холод металла — ровный, неподвижный. — Я иду к ней, — продолжал он. — К Кристин. Ты знаешь. Ты видела её. В кофейне. На заброшке. Ты знаешь, какая она. Ничего. — Она позвала меня. Сказала, что не хочет быть одна. Я не мог отказать. Феликс сжал колокольчик сильнее. Край трещины впился в кожу. — Ты злишься? Колокольчик молчал. — Если бы ты позвала, я бы тоже пришёл. Нет. Я бы побежал. Ты знаешь. Я бы пришёл куда угодно. В Цирк. В бездну. Куда скажешь. Она просто друг, а ты... моя самая глубокая рана и самая сильная любовь. Он пересёк дорогу. Свернул в переулок — там было тише. Деревья, старые дома, редкие прохожие. — Но ты не зовёшь. Ты сказала «живи» и исчезла. Оставила колокольчик. И всё. А я... я остался. Один. С этой трещиной. Он остановился на секунду. Вытащил колокольчик из кармана и поднял к свету. Металл блестел тускло. Трещина тянулась от края до края — кривая, неровная. Как шрам. Как напоминание. — Ты здесь? — спросил он вслух. Тишина. Только ветер. Только шум машин где-то вдалеке. — Помни, — позвал он. Ничего. Он убрал колокольчик обратно в карман. Пошёл дальше. — Ты не отвечаешь, — сказал он мысленно. — С того утра — ни звука. Я зову тебя — ты молчишь. Я сжимаю колокольчик — он холодный. Я ношу его с собой, кладу под подушку, глажу эту трещину. А ты молчишь. Он вышел на главную улицу. Людей стало больше. Кто-то спешил домой, кто-то шёл в магазин, кто-то стоял на остановке. — Может, ты обиделась? На то, что я иду к ней? Что я думаю о ней? Что она стала... важной? Колокольчик качнулся — сам собой, без ветра, без движения — и кольнул ладонь острым краем трещины. Феликс вздрогнул. — Это «да»? Или «нет»? Колокольчик молчал. — Ты просто издеваешься, да? Никакого ответа. Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Ладно. Молчи. Я привык. Он повернул за угол. Увидел дом Кристин — старую пятиэтажку с облупившейся краской и клумбами у подъезда. Остановился. Вытащил колокольчик. — Я сейчас зайду. Буду сидеть с ней. Пить кофе. Смотреть телевизор. Она будет шутить, я буду огрызаться. Как обычно. Он погладил колокольчик большим пальцем — по трещине, по холодному металлу. — А ты будешь здесь. В кармане. Молчать. Но я буду знать, что ты рядом. Хотя бы так. Он сунул колокольчик обратно. Нажал на кнопку домофона. В динамике раздался голос Кристин. — Кролик? Поднимайся. Дверь щёлкнула. Феликс вошёл и поднялся на нужный этаж. За дверью послышались шаги — быстрые, лёгкие. Щёлкнул замок. Кристин стояла на пороге. Маленькая. Босиком. Волосы распущены, влажные, видимо только что из душа. На ней была футболка — явно не её размера, слишком широкая, она то и дело сползала с левого плеча, открывая бледную ключицу и тонкую лямку того, что под ней. Кристин не поправляла. Кажется, привыкла. Или просто не замечала. Короткие шорты, которые почти не было видно под футболкой. Просто. Легко. По домашнему. Она улыбнулась — смущённо. Почти виновато. — Привет, Кролик. Ты пришёл. — Привет. — Он засунул руки в карманы. Колокольчик коснулся пальцев. — Ты сказала, не хочешь быть одна. Я подумал... ну. Компания не помешает. — Ещё какая. — Она отступила в сторону. — Заходи. Только разувайся. И не смейся над моим бардаком. Он зашёл. Разделся. Квартира была маленькой — однушка, но уютная. Почти как у него, только чище. И светлее. И пахло не пылью и энергетиками, а ванилью и чем-то ещё. На стенах — фотографии. Заброшки. Чёрно-белые, цветные, большие, маленькие. И одна привлекла его внимание, сама выцветшая, самая старая. Озеро. Настоящее. С закатом. — Хорошая фотка, — сказал он. — Да. — Кристин поправила прядь. — Я люблю её. Успокаивает. — Чем? — Не знаю. — Она пожала плечами. — Там нет людей. Только небо и вода. И тишина. Феликс посмотрел на фотографию. Небо — багровое, в огненных облаках. Вода — тёмная, спокойная. «Как в Цирке», — подумал он. — Садись, — кивнула она на диван. — Я кофе сварю. Она ушла на кухню. Феликс сел. Огляделся. Книги на полках. На столике — ноутбук, наушники, блокнот. И вокруг — бумаги. Много бумаг. Они были разбросаны по всему столу, некоторые упали на пол, некоторые лежали поверх ноутбука, закрывая половину клавиатуры. Феликс присмотрелся. Не рабочие документы. Не счета. Не отчёты. Листы были исписаны. Карандашом, потом ручкой поверх, потом снова карандашом. Какие-то линии, штрихи, пятна. Он не мог разобрать — рисунки? Наброски? Всё было перечёркнуто. Крест-накрест, по диагонали, иногда до дыр. Словно кто-то рисовал — и зачёркивал. Рисовал — и зачёркивал. Снова и снова. Один лист оставался нетронутым. Он лежал в стороне, чуть поодаль от остальных, будто его берегли. Или боялись тронуть. Феликс не видел, что на нём — только край, только смутные очертания, которые невозможно было разобрать. Он встал с дивана. Сделал шаг к столику. Ещё один. Протянул руку. — Кофе готов, — раздался голос из-за спины. Феликс обернулся. Кристин стояла в дверях кухни с двумя кружками в руках. Смотрела на него. На его руку, зависшую над столом. На бумаги. — Что это? — спросил он, не убирая руку. — Ничего, — ответила она слишком быстро. Она подошла. Поставила кружки на стол — туда, где было свободное место. Потом быстро, почти резко, сгребла все листы в одну стопку. Засунула в ящик столика. Пару секунд она держала руку на ящике. Смотрела на тот самый лист — единственный нетронутый, который лежал сверху. Взгляд задержался. На секунду. На две. — Да так... — она выдохнула. — Ерунда. Феликс не поверил. Но не стал спрашивать. Кристин села на диван. Взяла свою кружку. Сделала глоток. — Садись, — сказала она, кивнув на место рядом. — А то стоишь, как статуя. Кофе остынет. Феликс сел. Взял кружку. Сделал глоток. Кофе был горячим. Горьким. Он не чувствовал вкуса. «Она врёт, — подумал он. — Не потому что хочет обмануть. А потому что не может сказать правду». Мысль пришла тихо. Почти незаметно. Но внутри — там, где последние дни было спокойно — шевельнулось что-то тревожное. «Что в тех бумагах? Что она так старательно прячет?» Он вспомнил, как она сгребла листы. Как быстро, почти резко, засунула их в ящик. Как рука замерла на секунду. Как взгляд задержался на том единственном листе — нетронутом, бережёном. «Почему она не хочет показывать? Боится? Стыдится? Или...» Он не договорил мысль. Потому что следующая была страшнее. «Может, она не одна так делает. Может, эти бумаги, как мой колокольчик. Последнее, что осталось. От кого-то. От чего-то. Что она потеряла и не может вернуть». Феликс сжал кружку сильнее. Костяшки побелели. «Если это так... если она тоже что-то потеряла... если она тоже не может это забыть... тогда мы оба — два дурака, которые держатся за то, чего уже нет». Он посмотрел на Кристин. Она пила кофе. Смотрела в телевизор. Улыбалась — той привычной улыбкой краешком губ, которая ничего не значила. Но в глазах всё ещё пряталась потерянность. «Она не расскажет, — понял он. — Не сейчас. Может, никогда. Как и я». Он опустил руку в карман. Коснулся колокольчика. Холодный. Тяжёлый. «Но я буду рядом. Если захочет — расскажет. Если нет — я не буду спрашивать». Он сделал глоток кофе. Горько. Горячо. — Кролик... знаешь, — сказала она, отпив глоток. — Ты первый, кто пришёл ко мне просто так. Обычно я никого не зову. — Почему? — Боюсь, что откажут. Или посмеются. — Она усмехнулась. — А ты пришёл. — Ну, ты сказала «приходи». — Мало ли что я скажу. Вдруг я маньяк? — Ага, понятно, — усмехнулся Феликс. — Спалилась. Сначала обвинила меня в сталкерстве на заброшке, а теперь сама призналась, что ты маньяк. Мне начинать бояться? Она фыркнула. Феликс улыбнулся. Они пили кофе. Смотрели телевизор — какой-то старый фильм. Кристин включила его для фона. — Слушай, — сказал Феликс, усмехнувшись. — Ты же по вторникам в «Вечер» не ходишь. Значит вместо того чтобы радовать меня своим присутствием, пьёшь дома чай. Кристин опустила голову. Улыбка исчезла. Плечи ссутулились. Она смотрела в кружку и водила пальцем по краю. — Что-то сделал не так? — спросил Феликс тихо. Она помотала головой, не поднимая глаз. — Нет. Всё нормально. Просто... Она замолчала. Феликс ждал. — Просто дела днём, — сказала она наконец, поднимая голову. В голосе появилась привычная колкость, но глаза всё ещё были грустными. — А вечером уже не хочется никуда идти. — Дела? — Он изогнул бровь, решая — спрашивать или нет. — Какие дела? Кристин посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то. Не раздражение. Скорее — привычная защита. — Это не твоё кроличье дело, — сказала она. Феликс усмехнулся. Напряжение в комнате разрядилось. — Справедливо. — То-то же. Она откинулась на спинку дивана, сделала глоток кофе. — А ты умеешь готовить? — спросила она, меняя тему. — Яйца. И дошик. — О, дошик — это серьёзно. Высокая кухня. — А ты? — Я умею печь печенье. С шоколадом. — И часто печёшь? — Когда не лень. — А сегодня? — Сегодня лень. — Она улыбнулась. — И шоколада нет. — Плохая организация. — Сама знаю. Она допила кофе. Поставила кружку на стол. — Кролик. — М? — Ты сегодня останешься? Ненадолго. Просто... посидим ещё? Не хочу сейчас одна. — Хорошо, — сказал он. Она кивнула. Спасибо не сказала. Не нужно было. Они сидели до полуночи. Перебрасывались фразами — ни о чём. О дошике. О печенье. О том, что завтра четверг, а значит, до выходных осталось два дня. — Какие планы? — спросила она. — Работа. — Он пожал плечами. — Всё веселье взрослой жизни. — А в выходные? — Не знаю. Ничего не планировал. — Тогда давай куда-нибудь сходим, — сказала она. — Только не на заброшку. Я их на неделе насмотрелась. В кино. Или в парк. Или просто погуляем. — Боишься, что я украду тебя в свой склеп? — Ты похож на вампира? — Она прищурилась. — Худой, бледный, не выходишь на солнце. — Я выхожу. — Когда? В сумерках? — Днём тоже. — Не верю. — Она покачала головой. — Покажи фото на солнце. — У меня нет фото. — Вот видишь. — Ладно, — сказал он. — Давай погуляем. В выходные. — Хорошо. В двенадцать он встал. — Мне пора. — Да, — она встала следом. — Поздно уже. Она проводила его до прихожей. Он надел куртку. Колокольчик в кармане. — Спасибо, что пришёл, — сказала она. — Спасибо, что позвала. — Кролик, — окликнула она, когда он уже взялся за дверную ручку. — М? — А ты... ты веришь в то, что люди могут встретиться во сне? Ну... увидеть кого-то, кого никогда не видел в реальности. А потом проснуться и чувствовать, что скучаешь по этому человеку. Хотя его не существует. Феликс замер. — Почему ты спрашиваешь? — Не знаю. — Она пожала плечами. — Просто иногда кажется, что я кого-то потеряла. Не помню кого. Но скучаю. Глупо, да? — Не глупо, — сказал он. — Я тоже иногда скучаю по тем, кого нет. Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула. — Тогда мы с тобой два дурака. — Два дурака — уже компания. — Точно. — Она усмехнулась. — Спокойной ночи, Кролик. — Спокойной ночи, Кристин. Он вышел. Дверь закрылась. Феликс постоял секунду. Потом пошёл вниз по лестнице. Колокольчик в кармане давил на бедро. Он вышел на улицу. Ночь была тёплой. Фонари горели жёлтым. Он шёл домой. И думал о том, что Кристин скучает по тому, кого не помнит. Как и он. Только он знает имя. А она — нет. Он сунул руку в карман. Сжал колокольчик. — Ты слышала? — спросил он мысленно. — Она сказала про сон. Про то, что скучает по тому, кого не помнит. Это ты, Помни. Это ты. Она чувствует тебя. Так же, как я. Колокольчик молчал. Но Феликсу показалось, на секунду, на одно короткое мгновение, что металл стал чуть теплее. Или просто рука нагрела его. Он не знал. Он пошёл домой. Под фонарями. Под тёплым майским небом. С колокольчиком в кармане. С мыслями о Помни. С надеждой на Кристин. И не знал — сможет ли когда-нибудь сделать выбор. Или так и будет жить — разорванный между двумя девушками, между прошлым и настоящим, между звоном бубенцов и тишиной ночных улиц.