Глава 11. "Понедельник не наступит"

В четверг он работал. Код шёл — ровно, механически, как хорошо отлаженный механизм. Пальцы бегали по клавиатуре, строчки кода складывались в логические конструкции, база данных обрастала новыми запросами. Он делал свою работу. Ровно. Без ошибок. Без энтузиазма. Но мысли были не здесь. Они были в субботе. В прогулке. В Кристин, которая сказала: «давай куда-нибудь сходим» и в её голосе было что-то тёплое, что-то такое, от чего внутри разливалось странное, почти забытое чувство. Он думал об этом и время тянулось медленно. Очень медленно. Стрелки часов ползли, издевательски замирая на каждой минуте. Феликс то и дело бросал взгляд на экран — не на код, на время. До вечера пятницы. До утра субботы. До встречи. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Он почти не спал эти ночи. Не потому что не мог, потому что не хотел. Потому что стоило закрыть глаза, и приходила Помни. Она приходила каждую ночь. Стояла у озера. Спиной к нему. И смотрела куда-то вдаль — на горизонт, где рваный код пульсировал ошибками. А он стоял на берегу — в двух шагах, в ста, в тысяче. Расстояние всегда было маленьким. Но всегда — непреодолимым. — Помни, — позвал он. Ничего. Только ветер трепал её волосы. Только бубенчик на колпаке звенел — тихо, жалобно, как будто она плакала, но не могла показать слёз. Феликс делал шаг. Один. Второй. Третий. Песок скрипел под ногами, каждый звук отдавался в голове гулким эхом. Он протягивал руку — туда, где она стояла. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Сейчас он коснётся её плеча. Сейчас она обернётся. Сейчас... Она исчезала. Не оборачивалась. Не шагала в сторону. Просто — растворялась. Пиксель за пикселем, как туман на утреннем солнце. Сначала пальцы. Потом руки. Потом всё тело и колпак в последнюю очередь, бубенчик звенел жалобно, прощально, пока не затих совсем. — НЕТ! Он проснулся с криком. Тяжёлое дыхание рвало грудь. Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами — он не знал, откуда они берутся. Глаза были полны горечи. Не боли — горечи. Острым, въедливым ощущением, что он снова не успел. Снова что-то потерял. Снова остался ни с чем. — Сука, — прохрипел он в темноту. Он сидел на кровати, прижимая бубенчик к груди, и смотрел в темноту. — Ты не говоришь со мной, — шептал он. — Почему? Ты злишься? Ты обиделась? Или... или ты не можешь? Бубенчик молчал. — Помни, — звал он. — Пожалуйста. Хотя бы знак. Хотя бы звук. Ничего. Только холодильник гудел на кухне. Только ветер шуршал за окном. Только его собственное сердце — глупое, никому не нужное сердце — колотилось в унисон с одиночеством. В пятницу тоже работал. С утра до ночи. Пальцы бегали по клавиатуре, строчки складывались в логические конструкции. Он делал вид, что всё нормально. Что он — обычный программист, который работает из дома, пьёт кофе и смотрит в монитор. Но мысли путались. Они натыкались друг на друга, застревали в одном и том же месте. В ней. В Помни. В Кристин. В Помни-Кристин. В Кристин-Помни. Он смотрел на экран и видел озеро. Он слышал уведомление и ждал её голос. Он закрывал глаза и она стояла там, спиной к нему, с одним бубенцом на колпаке. — Ты сходишь с ума, — сказал он себе в пятницу вечером. — Ты прекрасно это понимаешь. Ты работаешь, чтобы не думать. Ты ждёшь выходных, чтобы... чтобы что? Чтобы встретиться с Кристин? Чтобы забыться? Чтобы сделать вид, что ты нормальный? Он откинулся на спинку стула. Провёл рукой по лицу — щетина снова отросла. — Но ты не нормальный. Ты никогда не был нормальным. Ты — тот, кто помнит. Тот, кто не может забыть. Тот, кто носит в кармане бубенчик, который не звенит. Он вытащил бубенчик. Поднял над собой. Металл блестел тускло — в свете лампы, в свете монитора, в свете уличных фонарей за окном. — Ты — моя тюрьма, — сказал он. — И моё спасение. Без тебя я рассыплюсь. С тобой я схожу с ума. Трещина блеснула, как усмешка. Как напоминание. Феликс убрал бубенчик в карман. Продолжил работать. Он ждал выходных. Считал часы. Минуты. Секунды. Он хотел увидеть Кристин. Потому что рядом с ней становилось легче. Потому что она не задавала вопросов. Потому что она смотрела на него так, будто он был нормальным. Почти. Но каждую ночь — каждую грёбаную ночь — он просыпался в холодном поту, с её именем на губах. С тяжёлым дыханием. С глазами, полными горечи. Помни снилась. Молчала. Стояла спиной. И исчезала, когда он протягивал руку. — Что ты хочешь мне сказать? — спрашивал он в темноту. — Почему ты не говоришь? Чего ты ждёшь? Не было ответа. Только бубенчик в руке — холодный, тяжёлый, с трещиной, которая, казалось, становилась глубже. Суббота началась не с кофе. С уведомления. Телефон завибрировал на тумбочке. Феликс открыл глаза. За окном серело — утро только начиналось, серое, мокрое, без проблесков солнца. Не предвещая ничего хорошего. Он взял телефон. Телеграм. Одно сообщение. От Кристин. «Кролик... прости. Я не смогу встретиться в выходные. На работе завал. Начальница зверь. Приходится работать в субботу и воскресенье. Я в бешенстве. Прости ещё раз». Феликс смотрел на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Потом начал печатать. «Нормально. Бывает». «Ты не злишься?» «Нет. Работа есть работа». «Ты точно не злишься?». «Я не злюсь». «Ладно. Тогда в понедельник увидимся?» «Давай». «Обещаешь?» «Обещаю». «Хорошо. Тогда до понедельника, Кролик». «До понедельника». Он отложил телефон. Посмотрел в потолок. Трещина. Всё та же. — В понедельник, — сказал он вслух. — Сегодня суббота. Потом воскресенье. Два дня. Два дня без неё. Он сел на кровати. Провёл рукой по лицу — щетина кололась, глаза слипались, голова гудела. — Два дня, — повторил он. — Что я буду делать два дня? Ответ пришёл сам собой. Работать. Он работал и в субботу. С утра до вечера. Код шёл — медленно, с трудом, но шёл. Он то и дело отвлекался — смотрел в окно, сжимал бубенчик, думал о Кристин. О Помни. О том, что выходные — это не отдых. Это просто время, которое нужно пережить. Рутина затягивала. Утром — кофе. Потом работа. В обед — дошик. Потом снова работа. Вечером — душ. Потом снова кофе. Потом работа до полуночи. Он не ел нормально. Не выходил на улицу. Не разговаривал ни с кем — даже с бубенчиком. Потому что говорить было не о чем. «Я просто существую, — думал он. — Функционирую. Просыпаюсь — работаю — ем — сплю. Как робот. Как программа. Как код, который исполняет одну и ту же команду каждый день». Он закрыл ноутбук. Посмотрел в окно. — Так нельзя, — сказал он себе. — Так нельзя, Феликс. Ты обещал год. Ты обещал пытаться. А что ты делаешь? Ты гниёшь в этой квартире. Ты не живёшь — ты выживаешь. Это не попытка. Это существование. Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился перед шкафом. — Надо в магазин, — сказал он. — Купить нормальной еды. Не дошика. Не энергетиков. А нормальной. Мясо. Овощи. Хлеб. То, из чего можно приготовить что-то человеческое. Он оделся. Фиолетовая толстовка. Джинсы. Кеды. Бубенчик — в карман. Пальцы привычно коснулись холодного металла. Он сжал его — на секунду, на две — и отпустил. — Ты со мной? — спросил он. Бубенчик молчал. — Хорошо. Молчи. Но выбора у тебя нет, пойдёшь со мной. Он вышел. Улица встретила его ветром. Субботним. Усталым. Пахло бензином, мокрым асфальтом. Феликс шёл не спеша. Не торопился. Не бежал. Просто шёл, мимо домов, мимо деревьев, мимо людей. Люди. Их было много. Суббота — день выходной, все куда-то шли. Семьи с детьми. Парочки, держащиеся за руки. Старушки с сумками на колёсиках. Подростки на самокатах. Никто не смотрел на него. Никому не было до него дела. Как всегда. «Странно, — подумал он. — Я иду по улице, среди сотен людей. А чувствую себя одиноким. Как будто я — призрак. Как будто меня нет». Он сжал бубенчик в кармане. «Но ты знаешь, что я есть. Ты чувствуешь меня. Даже если молчишь». Он шёл дальше. Магазин был большим. Сетевым. С яркими вывесками, с тележками на колёсиках, с навязчивой музыкой. Феликс взял корзину. Походил по рядам. Мясной отдел. Он долго стоял перед витриной, рассматривая курицу, говядину, свинину. Не знал, что выбрать. Не знал, сколько брать. Не знал, как готовить. «Почему я вообще сюда пришёл? — подумал он. — Я не умею готовить. Я даже яйца иногда поджигаю». Он взял куриное филе. Две упаковки. На всякий случай. Овощной отдел. Картошка, морковка, лук. Что-то ещё? Он не знал. Набрал помидоров, огурцов, зелени — просто чтобы было. Люди косились на него. Парень в фиолетовой толстовке, с пустым взглядом, который стоял перед прилавками и смотрел на всё, как будто видел впервые. Мама с ребёнком обошла его стороной. Девушка с тележкой бросила быстрый взгляд и отвернулась. Старушка покачала головой. Феликсу было плевать. Абсолютно. Он не обращал внимания. Не замечал. Не хотел замечать. Он был здесь — в магазине, среди людей, с корзиной в руке, но он был не здесь. Мыслями — там. У озера. С Помни. Она стояла спиной. Молчала. Не оборачивалась. «Что ты хочешь? — мысленно спросил он. — Почему ты не уходишь? Почему не остаёшься? Что мне делать?» Она не ответила. Феликс взял хлеб. Молоко. Яйца. Сыр. Корзина наполнилась. Он пошёл на кассу. Кассирша — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — пробила товары. Назвала сумму. Феликс расплатился картой. — Пакет нужен? — спросила она. — Да. Она кивнула. Упаковала продукты. — Хорошего дня, — сказала она. Хорошего... Феликс не ответил. Вышел. Дома он вывалил пакет на стол. Курица. Овощи. Крупы. Хлеб. Молоко. Всё новое, чистое, в красивых упаковках. Он смотрел на это и не понимал, зачем он это купил. Он не умел готовить. Он не любил готовить. Он вообще ничего не любил. Но хотя бы пытается. Он открыл холодильник. Он выкинул всё старое. Пустые банки. Полупустые упаковки. Засохший лимон, тот самый, который лежал там вечность. Протёр полки. А потом сложил продукты. Всё стояло на своих местах. Аккуратно. Почти красиво. Феликс закрыл холодильник. — Ну вот, — сказал он в пустоту. — Ты купил нормальной еды. Ты помыл холодильник. Ты почти человек. Он открыл холодильник снова. Посмотрел на продукты. Закрыл. — Почему я это сделал? — спросил он. — Для кого? Для себя? Чтобы доказать, что я живу? Что я пытаюсь? Он прислонился лбом к холодной дверце. — Я купил это для вида. Чтобы сделать вид, что я нормальный. Чтобы смотреть в холодильник и думать: «Смотри, у тебя есть еда. Ты можешь приготовить ужин. Ты можешь позвать кого-то в гости. Ты почти как все». Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Но я не позову. И не приготовлю. Всё это сгниёт. Как тот лимон. Как всё, что я пытаюсь сделать. Он выпрямился. Отошёл от холодильника. Посмотрел на стол. На ноутбук. На свои руки. — Работай, — сказал он себе. — Просто работай. Не думай. Он работал. С утра до вечера. С перерывами на кофе. Код шёл. Медленно. С трудом. Но мысли всё равно возвращались. Он думал о Кристин. О её улыбке краешком губ. О том, как она фыркает. Задавался вопросом: "Что она сейчас делает? Как себя чувствует? Не устала ли на работе?" И сразу о Помни. О её молчании. О её спине, повёрнутой к нему. О том, как она исчезает, когда он протягивает руку. «Ты сходишь с ума, — сказал он себе. — Ты знаешь? Ты сходишь с ума, потому что не можешь выбрать. Потому что не знаешь, что правильно. Потому что боишься потерять — и ту, и другую». Он откинулся на спинку стула. «Но Кристин — здесь. Она реальна. Её можно потрогать. С ней можно поговорить. А Помни — там. В моей голове. В бубенчике. В снах. И она молчит». Он вытащил бубенчик из кармана. Поднял над собой. — Почему ты молчишь? — спросил он. — Ответь мне. Хотя бы раз. Скажи, что мне делать. Скажи, что я должен. Скажи, что ты хочешь, чтобы я жил. Или чтобы я умер. Скажи что-нибудь. Бубенчик молчал. Только трещина блеснула в свете лампы. Феликс убрал его в карман. Посмотрел на часы — 23:57. — Пора спать, — сказал он. Но он работал. Он знал, что может не работать в выходной. Знал, что может взять паузу. Отдохнуть. Посмотреть фильм. Почитать книгу. Позвонить кому-нибудь. Ах да... ему же некому. Но он знал другое. В этой квартире — один, с трещиной на потолке, с бубенчиком в кармане — он не отдохнёт. Ни на йоту. Потому что отдых — это когда можно выдохнуть. А здесь он не выдыхал. Здесь он только вдыхал — глубоко, судорожно, как перед прыжком в бездну. Он закрыл ноутбук в час ночи. Прошёл в ванную. Умылся. Почистил зубы. Посмотрел в зеркало. Бледный. Измождённый. Глаза — красные, с тёмными кругами. — Нормально, — сказал он. — Выглядишь как человек. Почти. Разделся. Лёг на кровать. Подушку он отодвинул к стенке, ему нужно было пространство. Свобода. Или иллюзия свободы. Он не знал. Бубенчик в правой руке. Он поднял его над собой, разглядывая в полумраке. Свет от уличных фонарей падал на потолок, отражался от белой краски, освещал трещину на металле. — Ты здесь, — сказал он бубенцу. — Ты всегда здесь. В моей руке. В моём кармане. В моей голове. Ты — последнее, что от неё осталось. От Помни. Он повертел бубенчик. Металл блестел тускло, как старая монета. Как воспоминание. — Почему ты не звенишь? — спросил он. — Раньше звенел. Когда она была рядом. Когда она смеялась. Когда она брала меня за руку. А теперь — молчишь. Как она. Он прижал бубенчик к груди. Холодный металл коснулся кожи, он вздрогнул, но не убрал. — Помни, — позвал он. — Ты слышишь меня? Я знаю, ты здесь. В этом бубенчике. В моей голове. Ты снишься мне каждую ночь. Ты стоишь спиной. Ты исчезаешь, когда я подхожу. Почему? Что я сделал не так? Тишина. — Ты злишься? — продолжал он. — На то, что я иду к Кристин? На то, что она становится важной? Ты ревнуешь? Или... или ты боишься, что я забуду тебя? Он сжал бубенчик сильнее. Край трещины впился в кожу — больно, остро. — Я не забуду. Я не могу забыть. Ты — часть меня. Ты — моя Помни. Ты — та, кто спасла меня. Та, кто дала мне надежду. Та, кто сказала: «Живи». Я могу отказаться от Кристин. Он закрыл глаза. — А я пытаюсь. Я правда пытаюсь. Но это сложно. Это очень сложно — жить, когда ты не рядом. Когда я не могу коснуться тебя. Когда не могу услышать твой голос. Только звон бубенцов в голове. Но он становится тише. С каждым днём тише. И я боюсь, что однажды он замолчит совсем. Он открыл глаза. Посмотрел на бубенчик. — Не уходи, — прошептал он. — Не исчезай. Пожалуйста. Я не хочу тебя терять. Не сейчас. Не тогда. Никогда. Бубенчик молчал. Феликс продолжал смотреть на него, в свете фонарей, в полумраке комнаты, и ждал. Не зная чего. Ответа? Звука? Знака? Чуда? Ничего. Только трещина. Только холод металла. Только его собственное дыхание — ровное, усталое. Он закрыл глаза. И провалился в темноту. Сон пришёл сразу. Без переходов. Без мерцания. Просто открыл глаза, а он уже там. Озеро. И она. Помни. Стояла на другом берегу. Спиной к нему. Колпак с одним бубенцом съехал набок, красно-синий комбинезон, тёмные волосы растрёпаны. Как всегда. — Помни, — позвал он. Она не обернулась. Он сделал шаг. Ещё шаг. Расстояние менялось. Но с большим риском – исчезнуть. Оно как будто было всегда одинаковым — две реки, два берега, пропасть, которую нельзя переплыть. Вода чёрная, холодная, живая. И тишина. И вдруг он заметил. Она мерцала. Края её силуэта дрожали, как старое видео, как помехи на экране, как будто реальность пыталась стереть её, но не могла решить, с чего начать. Пиксели вспыхивали и гасли — разноцветные, рваные, больные. Феликс замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось бешено, где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Помни? — голос дрогнул. — Что с тобой? Она не ответила. Но мерцание усилилось. Контуры стали размытыми, нечёткими. Где-то на плече, на локте, на краю колпака — появлялись чёрные пятна. Как дыры. Как пустота. — НЕТ! — крикнул он. — ПОМНИ! Он рванул вперёд. Ноги сами понесли его к воде. Он бежал — быстро, отчаянно, не чувствуя песка под ногами, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме паники. Холодной, липкой, всепоглощающей паники. «Она исчезает, — стучало в голове. — Она рассеивается. Если я не успею — она исчезнет навсегда. Сейчас. Навсегда. Я больше никогда не увижу её». Он бежал. Песок хрустел под ногами, но он не чувствовал. Только цель — она, там, на другом берегу, спиной к нему, мерцающая, умирающая. — ПОМНИ! Он бежал. Ноги утопали в песке, воздух рвал грудь, сердце колотилось где-то в горле. Он бежал к ней — отчаянно, не думая, не видя ничего вокруг. Только её. Только спину в красно-синем комбинезоне, только тёмные волосы, которые трепал пиксельный ветер. И в голове — одна мысль. Одна, но такая тяжёлая, что хотелось упасть на колени и закричать. «Она исчезнет. Как только я подойду, она исчезнет. Как в прошлый раз. Как во все прошлые разы. Я шагну и останусь один. Снова. Опять. Пустота и звон, который сведёт с ума». Он знал это. Помнил каждую ночь. Каждое пробуждение с мокрым лицом и пустыми руками. Каждый раз, когда протягивал руку — и хватал воздух. Но не мог остановиться. Потому что если остановится, она тоже исчезнет. Просто так. Без причины. Без шага. Без ничего. Он перестанет бежать, и она растает в тишине, как утренний туман. Он бежал. И думал об этом риске. «Остановлюсь — исчезнет. Подойду — исчезнет. Что мне делать, Помни? Что мне делать, чтобы ты осталась?» Расстояние не сокращалось. Она не отдалялась — нет. Она просто стояла на месте, у самого берега, спиной к нему. Но берег не приближался. Каждый его шаг съедался пустотой, проглатывался этим проклятым сном, в котором время и пространство перестали подчиняться законам реальности. Он бежал быстрее. Она не приближалась. И тогда страх — липкий, холодный, животный — схватил его за горло. «Она рассеется. Прямо сейчас. Пока я бегу. Потому что я слишком близко. Потому что я нарушаю границу, которую нельзя нарушать. Потому что моё желание прикоснуться убивает её». А она всё мерцала. Чёрные пятна становились больше. Они затягивали её тело — медленно, неумолимо. Как чернила на бумаге. Как болезнь. Как смерть. Он остановился. Ноги подкосились. Дыхание сбилось — рваное, тяжёлое, со свистом. Слёзы застилали глаза — он не вытирал их, не мог, руки дрожали, пальцы сжимали воздух. — ПОЧЕМУ?! — закричал он. — ПОЧЕМУ ТЫ УХОДИШЬ?! Тишина. Только рваный код над головой. Только чёрная вода. Только её мерцающий силуэт. — Я НЕ МОГУ ТЕБЯ ПОТЕРЯТЬ! — крикнул он. — НЕ МОГУ! ТЫ — ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ! ТЫ — МОЯ ПОМНИ! МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ! Она не оборачивалась. Но чёрные пятна ползли дальше — по плечам, по спине, по рукам. Они затягивали её. Пожирали. Превращали в ничто. И тогда он понял. Самую страшную правду. Она рассеивается. Не потому, что он подходит. А потому, что время идёт. Потому что с каждым днём, с каждой ночью, с каждым сном она становится слабее. Потому что память умирает, если её не подпитывать. Потому что он — он сам — убивает её своим молчанием. Своей жизнью. Своими попытками двигаться дальше. «А может это не только во сне, — мысль ударила под дых, как нож. — Может, это — знак. Может, в реальности ей тоже больно. Может, она умирает. По-настоящему. Там. В другой жизни. В другом теле. В другой реальности. Может, она чувствует то же, что и я — пустоту, которая растёт внутри. И может... может, если я не сделаю что-то, если я не найду её — она исчезнет навсегда. И я никогда не узнаю — была ли она на самом деле». Он упал на колени. Песок был холодным. Он впился в кожу, но он не чувствовал. Слёзы градом катились по щекам, смешиваясь с потом. Дыхание рвало грудь — вдох, выдох, вдох, выдох,как у загнанного зверя. — Помни, — прохрипел он. — Пожалуйста... не уходи... я не хочу... я не могу... без тебя... Он сжал голову руками. Пальцы впились в волосы — больно, остро, отрезвляюще. Но ненадолго. Паника возвращалась, накрывала с головой, затягивала в чёрную пустоту. — Если ты исчезнешь... — шептал он. — Если я потеряю тебя... у меня ничего не останется. Ничего. Только пустота. Только тишина. Только бубенчик, который не звенит. Он поднял голову. Смотрел на неё — мерцающую, умирающую, с чёрными пятнами на теле. — Я найду тебя, — сказал он. — Я обещаю. Я найду тебя. В реальности. В другом городе. В другой стране. Найду. Узнаю. И ты узнаешь меня. Ты вспомнишь. Я заставлю тебя вспомнить. Чёрные пятна не остановились. Они ползли дальше — к шее, к лицу. — ПОМНИ! — закричал он. И вдруг звук. Звон. Один. Короткий. Тихий. Феликс замер. Она повернула голову. Медленно. Словно это простое движение стоило ей невероятных усилий. Словно каждое волокно её существа сопротивлялось, но она заставляла себя. Ради него. Ради последнего взгляда. Ради прощания, которое нельзя отложить. И он увидел. Одна часть её лица — левая, та, что была повёрнута к нему — уже была поглощена рассеиванием. Она рассеивается. Страшное слово. Невозможное. Означающее конец. Феликс думал, что больше никогда этого не увидит. Думал, что Цирк остался там, что рассеивание — это цифровая смерть, которая не имеет власти над реальностью. Он ошибался. Рассеивание поглощало полностью. Оно двигалось. Пульсировало. На его поверхности вспыхивали и гасли разноцветные глаза. Они смотрели оттуда, из пустоты, из бездны. Мигали. Моргали. Следили. Сейчас этот чёрный слой затянул половину её лица. Левый глаз исчез. Теперь вместо него — пустота с мигающими огнями. Левая щека. Левая половина губ. Волосы на глазах превращались в пепел. А правый глаз смотрел на него. И в этом взгляде было всё. Боль. Страх. Любовь. Прощание. Она не плакала. Не кричала. Не звала на помощь. Она просто смотрела. И улыбалась. Феликс смотрел на неё и не мог дышать. Грудь сдавило — невидимой рукой, тяжёлой, беспощадной. Воздух кончился. Лёгкие горели. В горле стоял ком — колючий, острый, как осколок стекла. — Нет, — прохрипел он. — Нет... нет... НЕТ! Он попытался встать. Ноги не слушались — ватные, чужие, непослушные. Он упал снова, колени впились в песок, но боли не было. Он не чувствовал. Ничего. Кроме паники. — ПОМНИ! — закричал он, протягивая к ней руку. — НЕТ! Я ИДУ! Я... Я... Он попытался ползти. Руками, коленями, всем телом. Песок летел в лицо, забивался в рот, в глаза, но он не замечал. Он полз к ней, к воде, к берегу, который отдалялся с каждым его движением. — НЕ УХОДИ! — кричал он, срывая голос. — ПОЖАЛУЙСТА! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! Я НЕ СМОГУ БЕЗ ТЕБЯ! ПОМНИ! Слёзы застилали глаза. Он не вытирал их. Руки дрожали. Плечи тряслись. Всё тело била крупная дрожь — от страха, от отчаяния, от бессилия. Она смотрела на него. С края чёрной пустоты. С половиной лица. С одним глазом. Её глаза всегда манили его – большие, красно-синие, полные паники и растерянности. Но в это же время полные уверенности и любви. Сейчас в этом взгляде не было страха. Только спокойствие. Только принятие. Только любовь — такая огромная, что не помещалась в этом разрушающемся теле. Помни подняла руку. Левую — ту, что уже была почти поглощена рассеиванием. Пальцы — чёрные, с мигающими огнями — медленно, с трудом дотянулись до колпака. Там, где оставался один бубенчик. Она взялась за него. Пальцы дрожали — от слабости, от боли, от того, что каждое движение давалось через силу. Но она держалась. Не отпускала. И вдруг улыбнулась. Не грустно. Не прощально. А светло. Тепло. Так, как улыбаются, когда говорят «до свидания», зная, что это «до свидания» навсегда. А потом потрясла. Бубенчик издал тихий, жалобный звон. Не тот, прежний — громкий, живой, весёлый, от которого колокольчики на колпаке начинали плясать в такт. Теперь звон был другим — тихим, почти неслышным. Как последний вздох. Как прощание. Феликс замер. Распластанный на песке, с мокрым лицом, с рваным дыханием — он смотрел на неё. На её улыбку. На её единственный глаз — голубой, чистый, полный любви. На чёрные пятна, которые затягивали её тело — медленно, неумолимо. И из её глаза — того, что был ещё живым — скатилась слеза. Чёрная. Тяжёлая. Как сама пустота. — НЕТ! — закричал Феликс. Он рванулся вперёд. Не ползком — вскочил, побежал. Ноги скользили по песку, он падал, вставал, снова бежал — к воде, к ней, к берегу, который отдалялся с каждым шагом. — ПОМНИ! НЕ НАДО! НЕ УХОДИ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! ЛЮБЛЮ! ВСЮ ЖИЗНЬ БУДУ ТЕБЯ ЖДАТЬ! ВСЮ ЖИЗНЬ БУДУ ТЕБЯ ИСКАТЬ! НЕ УХОДИ! Но она исчезала. Чёрные пятна затянули половину её лица — теперь остался только правый глаз. Грустный. Прощальный. И этот глаз смотрел на него — спокойно, тепло, без боли. Как будто она говорила: «Всё будет хорошо. Ты справишься. Я верю в тебя». А потом — она подняла руку. Уже почти чёрную, почти пустую. И помахала ему. Как на вокзале. Как при расставании. Как будто они увидятся завтра. Как будто это не навсегда. — ПОМНИ! — закричал он. Она улыбнулась. И исчезла. Вся. Полностью. Остался только воздух — пустой, холодный. Даже звон бубенцов затих. Даже эхо пропало. Только озеро. Только песок. Только чёрное небо с пульсирующим кодом. И он — один. На коленях. С мокрым лицом. — ПОМНИ! — крикнул он в пустоту. Никто не ответил. Он ударил кулаком по песку. Раз. Другой. Третий. Он не чувствовал боли. Только глухую, бешеную ярость. На себя. На неё. На мир, который забрал её. — ВЕРНИСЬ! — кричал он. — ВЕРНИСЬ, СУКА! ТЫ ОБЕЩАЛА! ТЫ СКАЗАЛА: «Я БУДУ РЯДОМ»! ГДЕ ТЫ?! ГДЕ?! Слёзы градом катились по щекам. Он не вытирал их. Дышал тяжело, рвано, со свистом. Грудная клетка ходила ходуном, как после долгого бега. Как после панической атаки. Как после всего, что он пережил. Он бил по песку. Снова. Снова. Снова. Кулаки уже саднили — наверное, там была кровь, но он не чувствовал. Только пустоту. Только потерю. Только чёрную дыру, которая разверзлась у него в груди — и затягивала, пожирала, уничтожала. — ПОМНИ... — прохрипел он, падая лицом в песок. Сон не отпускал. Он лежал на берегу, прижимаясь щекой к пиксельному песку, и чувствовал, как мир вокруг рушится. Небо гасло. Озеро высыхало. Песок становился серым, потом чёрным, потом — ничем. И в этой пустоте, в этой абсолютной тишине, он остался один. — Помни, — прошептал он. — Где ты... Феликс проснулся в холодном поту. Телефон упал на пол — он не заметил, когда выпустил его из рук. Может, во сне. Может, когда кричал. Может, когда пытался встать. Он сидел на кровати — тело застыло, как парализованное. Сердце колотилось где-то в горле — часто, бешено, почти выскакивая. Дыхание сбилось — он пытался вдохнуть, но воздух не шёл, лёгкие сжались, грудную клетку сдавило невидимыми тисками. — Вдох, — сказал он себе. — Выдох. Вдох. Выдох. Не получалось. В ушах стоял звон — не бубенцов, нет. Тот звон, который бывает после взрыва. Когда уши закладывает, и ты слышишь только гул — бесконечный, монотонный. Будто кто-то включил белую стену звука. Он не мог сфокусироваться. Глаза метались по комнате — от стены к стене, от окна к двери, от потолка к полу. Всё плыло. Размывалось. Телевизор в углу — или шкаф? Стул — или кресло? Он не понимал. В глазах — темнота. Не та, которая бывает ночью. А та, которая бывает внутри. Когда сознание отказывается держать реальность. Когда мозг перегружен, и картинка распадается на куски. Он схватился за голову. Пальцы впились в волосы — он дёрнул, сильно, почти вырывая. Боль ударила по нервам — острая, отрезвляющая. — Ты здесь, — сказал он себе. — Ты в своей квартире. На кровати. Всё нормально. Ты просто... просто проснулся. От кошмара. Звон в ушах не утихал. Он пульсировал, бился в висках, в черепе, в самом центре мозга — там, где не должно быть звуков. Феликс сжал зубы. Зажмурился. Сильно. До разноцветных кругов под веками. — Пожалуйста, — прошептал он. — Прекратись. Звон не прекратился. Но стал тише. Чуть-чуть. Он открыл глаза. Комната — та же. Трещина на потолке. Свет от фонарей за окном — жёлтый, тусклый. Часы на тумбочке — 03:12. Он сглотнул. Горло пересохло — как после долгого крика. Бубенчик. Он лежал на подушке — там, где Феликс оставил его. Маленький, старый, потёртый. Жёлтый металл, потемневший от времени. Феликс взял его в руки. И заметил. Трещина стала больше. Раньше она тянулась от края до края — тонкая, почти незаметная. Сейчас она расширилась. Стала глубже. Края трещины разошлись — как рана, которая не заживает, а только кровоточит сильнее. — Нет, — прошептал он. Провёл пальцем по трещине. Металл был острым — он порезал кожу, но не почувствовал. Только холод. Только пустоту. — Что это значит? — спросил он у бубенчика. — Почему ты трескаешься? Почему она... почему Помни... Он не договорил. Слова застряли в горле — колючие, острые. Трещина не только в бубенчике. Она везде. В его душе — чёрная, глубокая, кровоточащая. В сердце — разорванном, истерзанном, которое всё ещё билось — назло всему, назло ей, назло пустоте. В каждом воспоминании — там, где когда-то было тепло, а теперь зияет дыра. Он боялся. Боялся дальше жить. Боялся закрыть глаза и снова увидеть её, умирающую, с чёрными пятнами на лице. Боялся открыть их и не увидеть ничего. В его голове не осталось места для Кристин. Только Помни. Только голос — тихий, почти неслышный. Только взгляд — чистый, прощальный. Только улыбка — светлая, тёплая, которая сказала: «Мы ещё увидимся?» — и не получила ответа. Он сжал бубенчик в кулаке. Край трещины впился в кожу — порез стал глубже, но он не чувствовал. Только боль — ту, которая внутри. — Я не пущу тебя, — сказал он. — Я не дам тебе исчезнуть. Ты будешь со мной. Всегда. Даже если трещина станет глубже. Даже если бубенчик расколется на части. Ты будешь со мной. Пока я жив. И после смерти. Мы встретимся. Он поднялся с кровати слишком быстро. Голова закружилась в глазах потемнело. Он пошатнулся, схватился за спинку кровати. Удержался. Выдохнул. — Больше я сюда не вернусь, — сказал он. Прошёл к стулу — старому, продавленному, который помнил его боль, его бессонницу, его одиночество. Сел. Поджал ноги к груди. Обхватил их руками. Бубенчик прижал к сердцу. Холодный металл коснулся груди через тонкую ткань футболки. Закрыл глаза. В комнате было тихо. Только холодильник гудел. Только вентиляция шуршала. Только где-то за стеной сосед храпел — ровно, спокойно, как человек, у которого нет кошмаров. Как человек, который не носит в кармане бубенчик с трещиной на боку. У которого есть всё. Феликс сидел, прижав бубенчик к сердцу, и слушал тишину. Не надеялся — ждал. Не верил — знал. Не просил — требовал. Ответа не было. Только трещина. Он сидел так до утра. Но Феликс не спал. Он боялся. Боялся закрыть глаза. Боялся снова увидеть Помни. Боялся увидеть, как она исчезает. Боялся, что в следующий раз трещина станет ещё больше. Исчезнет бубенчик. Исчезнет она — навсегда. Он сжимал бубенчик в руке и смотрел в окно. На серое небо. На мокрые крыши. На фонари, которые гасли один за другим — наступало утро. — Я не сплю, — сказал он бубенцу. — Ты слышишь? Я не сплю. Я боюсь. Боюсь увидеть. Боюсь, что ты... что она... что её больше не будет. Бубенчик молчал. Но Феликсу показалось, на секунду, на одно короткое мгновение, что металл стал чуть теплее. Или просто пальцы нагрели его. Или просто он сошёл с ума. Он не знал. И знать не хотел. И тут он понял. Бубенцы больше никогда не зазвенят. Он сидел на стуле, поджав ноги к груди, прижав бубенчик к сердцу, и смотрел, как наступает утро. Вот так и подошла к концу суббота. Вот так начиналось воскресенье. И оно не предвещало ничего хорошего.