Глава 12. "Обещание нарушено"

Воскресенье началось не с рассвета. Оно началось с тишины — той самой, которая поселилась в квартире после того, как Феликс перестал спать на кровати. Тишина была липкой, тяжёлой, она обволакивала стены, стул, его самого — всё его тело, которое давно перестало чувствовать холод. Он не ложился. Просидел на стуле всю ночь, с бубенчиком в руке, с пустыми глазами, с мыслями, которые метались в черепной коробке, как звери в клетке. Бубенчик. Помни. Трещина. Она рассеивается. Она умирает. И он ничего не может сделать. В семь утра за окном посерело. Фонари погасли — один за другим, как будто город выдыхал после долгой ночи. Феликс посмотрел на улицу. Пусто. Только мокрый асфальт. Только грязные лужи, в которых отражалось небо — серое, тяжёлое, готовое разродиться дождём. Он не пошевелился. Тело затекло — спина ныла, шея одеревенела, ноги онемели. Но он не чувствовал. Или чувствовал слишком много — он уже не разбирал. — Ты здесь, — сказал он бубенчику. — Ты всё ещё здесь. Трещина не стала больше. Или стала? Я не помню. Я боюсь смотреть. Бубенчик молчал. Внутри него не было язычка — никогда не было. Он не умел звенеть. Только лежать на ладони — холодный, тяжёлый, с трещиной, которая росла с каждым днём. Феликс прижал его к губам. Холодный металл обжёг кожу. — Помни, — позвал он. — Ты слышишь меня? Тишина. Только холодильник гудел на кухне. Только вентиляция шуршала за стеной. Только его собственное сердце — глупое, никому не нужное сердце — колотилось в унисон с одиночеством. Он знал: бубенцы больше никогда не зазвенят. Он понял это ещё тогда, в том сне, когда она исчезала, а чёрные пятна затягивали её лицо. Последний звон был прощанием. Последним вздохом. Последним «я здесь», которое она могла ему дать. Теперь — тишина. Навсегда. И эта мысль душила его. Сжимала горло невидимыми пальцами, не давала дышать, не давала думать ни о чём, кроме пустоты, которая разверзлась там, где раньше был её голос. Он просидел так до девяти. Потом встал. Ноги не слушались — он пошатнулся, схватился за спинку стула. Удержался. Выдохнул. Прошёл в ванную — шаркающей походкой, цепляясь за стены. Вода была холодной. Он плеснул в лицо — раз, другой, третий. Поднял голову. В зеркале — чужой человек. Бледный. Измождённый. — Бесишь, урод, — сказал он отражению. Отражение не ответило. Он выключил воду. Вытерся полотенцем. Почистил зубы. Потом пошёл на кухню. Холодильник был полон. Курица. Овощи. Хлеб. Молоко. Всё — новое, чистое, в красивых упаковках. Смотрелось чужеродно среди старых грязных стен, среди пыли, которая оседала на полу, среди пустых банок из-под энергетиков, которые он так и не выбросил. Феликс открыл дверцу. Посмотрел на полки. Закрыл. — Не хочу, — сказал он. Не потому что не голоден. А потому что не видел смысла. Зачем есть? Зачем поддерживать жизнь в этом теле, которое давно перестало быть его? Зачем тратить силы на то, что всё равно закончится? Он прошёл к ноутбуку. Сел. Включил. Экран засветился — белый, яркий, с мигающим курсором. Вчерашний код — недостроченный, с ошибками, которые он не исправил. Он уставился в экран. Мысли не шли. Пальцы замерли над клавиатурой. Он смотрел на строчки, но не видел их. Перед глазами было другое — озеро, песок, чёрная вода. И она — Помни — умирающая, с чёрными пятнами на лице. — Работай, — сказал он себе. — Просто работай. Не думай. Он написал несколько строк. Потом — ещё. Потом — удалил всё и начал заново. Код не шёл. Мысли возвращались. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться, перед глазами вставало её лицо. Её последнюю улыбку, которая как будто говорила: «Всё будет хорошо.» — Не будет, — прошептал он. — Ничего не будет. Ты уходишь. Я чувствую это. С каждым днём всё дальше. С каждым сном всё слабее. Бубенчик трескается. И я ничего не могу сделать. Он откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. И сразу увидел её. Она стояла у озера. Спиной. Как всегда. — Помни, — позвал он. Она не обернулась. Никогда больше не обернётся. Он открыл глаза. В комнате было тихо. Феликс посмотрел на время — 10:15. «Пора работать», — сказал он себе. Он работал до обеда. С перерывами на кофе. Пальцы бегали по клавиатуре, строчки складывались в логические конструкции. Он правил ошибки, оптимизировал запросы, сверялся с документацией. Всё — механически. Всё — на автопилоте. Потому что если остановиться — мысли накроют. В час дня он понял, что не ел. Не то чтобы почувствовал голод — нет. Просто взглянул на часы, увидел «13:00», и где-то в глубине механизма, который заменял ему инстинкт самосохранения, опять щёлкнуло: «пора». Он встал. Пошёл на кухню. Открыл холодильник. Курица. Овощи. Хлеб. Молоко. Он смотрел на всё это и не понимал — зачем он это купил. Но про себя отметил, что он хотя бы пытается. Он достал хлеб. Сыр. Масло. Сделал бутерброд. Пожевал — не чувствуя вкуса. Проглотил. Сделал ещё один. Пожевал. Проглотил. — Ммм, — равнодушно промычал он. — Действительно высокая кухня. Он допил кофе. Вернулся к ноутбуку. Продолжил работать. К трём часам он сдался. Не то чтобы решил — просто закрыл ноутбук и уставился в стену. — Она умирает, — сказал он вслух. — Трещина становится больше. Она рассеивается. Во сне. В реальности. Где-то там. Я чувствую это. С каждым днём. С каждым часом. С каждой минутой. Он вытащил бубенчик из кармана. Поднёс к глазам. Трещина. Чёрная. Глубокая. Края разошлись — как рана, которая не заживает. Феликс провёл пальцем по металлу. — Что мне делать, Помни? — спросил он. — Как тебя спасти? Как вернуть? Как заставить тебя остаться? Тишина. — Я не знаю, где ты. Не знаю, кто ты. Не знаю, как тебя найти. У меня только бубенчик. Только трещина. Только воспоминания, в которых ты исчезаешь. Он прижал бубенчик к груди. — Я не пущу тебя, — прошептал он. — Я не дам тебе исчезнуть. Ты будешь со мной. Всегда. Даже если трещина станет глубже. Даже если бубенчик расколется на части. Ты будешь со мной. Он сидел так до вечера. С бубенчиком в руке. С пустыми глазами. С мыслями, которые съедали его изнутри. К шести часам небо за окном потемнело, зажглись фонари. Дождь пошёл — мелкий, противный, как в тот день, когда он впервые увидел Кристин в кофейне. Феликс посмотрел в окно. Вспомнил. Её улыбку. Её глаза. Её голос. И сразу — Помни. Озеро. Чёрная вода. Исчезающее лицо. Две девушки. Одна — здесь. Одна — хуй пойми. Одна — живая. Одна — умирает. И он должен выбрать. Он думал об этом весь день. Весь вечер. Кристин была реальной. Она сидела напротив него в кафе, пила кофе, смеялась над его шутками. Она была здесь. А Помни — нигде. В его голове. В бубенчике. В воспоминаниях. Она уходила с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой. Трещина на бубенчике становилась глубже. И он ничего не мог сделать. Она единственная, кто прошла с ним через этот цифровой ад. Она единственная, кто разбила его маску «мне всё равно». Она единственная, кто смотрела на него — не на фиолетового кролика, не на сломанного циника, не на никчёмного человека — а на него. Настоящего. Того, кто прятался за сарказмом, за стенами, за привычкой делать больно, чтобы не сделать больно себе. Она не сбежала, когда он рычал. Не отвернулась, когда он строил стены. Не сказала «ты слишком сложный». Просто села рядом. Молчала. Ждала. А когда он был готов — говорила. Не спасала. Не утешала. Просто была. «Ты не рассеешься, — говорила она. — Потому что теперь я буду рядом». И он верил. Потому что она смотрела на него так, будто он был кем-то важным. Будто его существование имело значение. А теперь она умирала. Трещина росла. И он ничего не мог сделать. Феликс сжал бубенчик в кулаке. — Прости, Кристин, — прошептал он в пустоту. — Я не могу. Лучше я сгнию здесь, в этой конуре, с бубенчиком в руке. Лучше я буду помнить её до последнего вздоха. Но не предам. Не предам ту, кто прошла со мной через ад. Ту, кто разбила мою маску. Ту, кто сказала: «Ты не один». Кристин была светом. Тёплым, живым, реальным. Но Помни была его душой. Разбитой, треснутой, умирающей — но его. И он выбирал её. Выбирал каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда сжимал бубенчик в руке и шептал её имя в темноту. Выбирал — и будет выбирать. Пока жив. Потому что без неё он — никто. Никчёмный. Пустой. Сломанный кролик в фиолетовом скине, который забыл, зачем просыпаться. А с ней — даже мёртвой, даже исчезающей, даже молчащей — он был живым. В девять вечера телефон завибрировал. Кристин. «Привет кролик, живой?» Феликс посмотрел на экран. Усмехнулся — горько, безрадостно. Она даже в такой ситуации смогла немного рассеять эту тоску. «Живой», — написал он. «Ну и слава богу. А то я уже хотела начать обзванивать все морги». «Не надо». «Я и не собиралась. У меня своих проблем полно. Завтра же всё в силе?» Феликс смотрел на экран. Думал. Где-то глубоко заборобанила совесть, что он должен ответить «да» — потому что обещал. Где-то глубоко заборобанила душа, что не хотел её терять. Потому что она — единственная, кто ещё держала его за ниточку, привязанную к реальности. Но он сделал выбор. Он выбрал пустоту и тишину, в которой больше никогда не зазвенят бубенцы. Пора снова надевать ту маску, которую он ненавидел больше всего. Он сжал бубенчик в руке. «Давай завтра, — написал он. — Я напишу». «То есть ты не уверен?» «Уверен. Просто... мне нужно кое-что доделать». «Работа?» «Да». «Ладно. Не пропадай. А то я реально начну тебя искать. И это будет не смешно». «Знаю». Он отложил телефон.

***

Понедельник начался для Феликса как обычно. Он проснулся на стуле — спина затекла, шея одеревенела, бубенчик в руке. За окном моросил дождь с ночи, не переставая. Он не включил телефон. С утра до вечера — код, кофе, стул, бубенчик. Мысли о Помни. Мысли о том, что она умирает. О том, что трещина становится глубже. О том, что он ничего не может сделать. Он не думал о Кристин. Не позволял себе. Потому что если начнёт думать — сломается. Если начнёт думать — побежит к свету. Если побежит — предаст Помни. А он не мог предать. Даже если предательство — единственное, что у него получается. Он работал. Писал код. Исправлял ошибки. Пил кофе. Не ел. Не спал. Не думал. В десять утра телефон, лежавший на столе выключенным, молчал. В час дня Феликс допил третью чашку кофе. Посмотрел в окно. Дождь не прекращался. За окном был серый, мокрый город — без неё. Потому что она была не здесь. Она была там, в своей квартире, на своей работе, в своей жизни. Ждала. Или уже не ждала. Он не знал. И не хотел знать. Потому что если узнает — сломается. Он сжал бубенчик в руке. — Я выбрал тебя, — сказал он пустоте. — Ты слышишь? Я выбрал тебя. Даже мёртвую. Даже исчезающую. Даже молчащую. Потому что без тебя я никто. А с тобой... с тобой я хотя бы знаю, зачем просыпаюсь. Тишина. Только дождь стучал по стеклу.

***

Кристин написала в одиннадцать. Она сидела на диване, сжимая телефон, и смотрела на пустой чат. Ждала. Надеялась. Злилась. Боялась. «Кролик, ты сегодня вообще собираешься отвечать? Или мне уже привыкать к тишине?» Отправила. Феликс не видел этого сообщения. Телефон лежал на столе выключенным. Он работал. Пил кофе. Не знал. Через час Кристин написала снова. «Ладно. Не хочешь — не отвечай. Моё дело предложить — твоё отказаться. Но мог бы просто сказать "нет". Я переживаю». В глазах защипало. Она сжала зубы. — Я не буду плакать, — сказала она вслух. — Не буду. Он не стоит. Телефон упал на диван. Она закрыла лицо руками. В груди щипало — не больно, так, неприятно. Как будто кто-то тёр наждачной бумагой по рёбрам изнутри. — Почему? — прошептала она. — Почему ты молчишь? Что я сделала не так? Почему ты смотрел на меня так, будто я — твоё спасение? А теперь... теперь я опять стала ненужной. Опять. Как всегда. Как в прошлый раз. Как и прошлый раз... осталась на больничной койке одна. Она не хотела вспоминать. Не хотела думать о том, сколько раз её уже предавали. Сколько раз обещали «я рядом» — и исчезали. Сколько раз она верила — и оставалась ни с чем. Внутри билась истерика. Кричала, рвалась наружу, требовала выхода. «Почему? Почему опять? Почему я опять стала ненужной?» Но Кристин сдерживала. Сжимала зубы. Не позволяла себе развалиться. Потому что если развалится — кто её соберёт? Никто. Как всегда.

***

Феликс не видел этих сообщений, не хотел видеть, как она пытаеться. Даже если бы видел — то, и не ответил бы. Потому что выбор был сделан. Потому что сердце уже не принадлежало ему. Но что-то внутри — где-то глубоко, там, где ещё оставалось что-то живое — кричало. «Она плачет. Она одна. Она ждёт тебя. А ты сидишь здесь и делаешь вид, что всё правильно». — Заткнись, — сказал он в пустоту. Пустота молчала. Только дождь стучал по стеклу. Только трещина на бубенчике напоминала, что Помни умирает. Что время на исходе. — Я не могу её потерять, — прошептал он. — Не могу. Она — всё, что у меня есть.

***

К вечеру Кристин взяла себя в руки. Она сидела на диване, сжимая телефон, и смотрела на пустой чат. Два сообщения. Две попытки. Два игнора. Она сделала выбор. Не сегодня — давно. Ещё тогда, когда поняла, что он смотрит на неё как на чужую. Ещё тогда, когда поняла, что он ищет в ней кого-то другого. Ещё тогда, когда поняла, что он не готов. Она не будет унижаться. Не будет писать третье. Не будет умолять. Не будет ждать у кофейни в надежде, что он придёт. Не будет делать вид, что ей не больно. Потому что она — не та, кого можно выбросить. Она вспомнила, как в прошлый раз её сделали ненужной. Как в прошлый раз она осталась одна — с пустыми обещаниями, с разбитым сердцем, с вопросом «почему я?». Она не позволит этому случиться снова. Либо они стоят плечом к плечу и преодолевают трудности вместе. Либо нет. Третьего не дано. Кристин открыла чат. Посмотрела на свои сообщения — серые, непрочитанные, висящие в пустоте. «Я всё поняла, — подумала она. — Ты не ответишь. Ты вообще не откроешь. Может, ты уже удалил этот чат. Может, ты заблокировал меня. Может, тебя никогда и не было». Она не написала третье сообщение. Не сказала «прощай». Не поставила точку. Просто закрыла чат. Убрала телефон. Встала. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила. Вернулась в комнату. Села на диван. — Всё, — сказала она в пустоту. — Точка. Больше я не напишу. Не спрошу. Не приду. Даже если буду умирать от одиночества. Даже если в груди будет разрываться от тишины. Она закрыла глаза. Внутри — где-то глубоко — билась истерика. Она кричала, рвалась наружу, требовала выхода. «Почему? Почему опять? Почему я опять стала ненужной? Почему они все уходят? Почему никто не остаётся?» Но Кристин сдерживала. Опять сжимала зубы. Опять сглатывала ком в горле. Не позволяла себе развалиться. Потому что если развалится — кто её соберёт? Никто. Как всегда. Она не знала, что он мучается так же, как она. Не знала, что он выбрал кого-то другого — мёртвую, исчезающую, призрачную — и теперь ненавидит себя за этот выбор. Она просто знала одно: он не ответил. И этого было достаточно. Она больше не напишет. Никогда. Даже если очень захочется. Даже если ночью будет невмоготу. Даже если сердце разорвётся от тишины. Не напишет. Потому что у неё есть уважение к себе. И она не позволит ему или кому-то ещё его отнять.

***

Феликс включил телефон поздно вечером. Сообщения. Два. От Кристин. Первое — утреннее: «Кролик, ты сегодня вообще собираешься отвечать? Или мне уже привыкать к тишине?» Второе — через час: «Ладно. Не хочешь — не отвечай. Моё дело предложить — твоё отказаться. Но мог бы просто сказать "нет". Я переживаю». Третьего не было. Она не написала «прощай». Не поставила точку. Просто замолчала. И это молчание было громче любых слов. Феликс смотрел на экран. На два серых сообщения, повисших в пустоте. На её надежду. На её злость. И на тишину — вечернюю, окончательную. Она сдалась. Не потому что перестала ждать. А потому что поняла — ждать бесполезно. Потому что он не ответит. Потому что он выбрал не её. Внутри — там, где последние дни было пусто — что-то сжалось. Не боль. Не страх. Понимание. Он потерял её. Когда решил, что Помни важнее. Когда сделал выбор, который разорвал его пополам. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Я не мог иначе. Он любил Помни. Всем сердцем. Всей душой. Всей этой сломанной, треснутой, истерзанной сущностью, которую называл «собой». Она была его светом в Цирке. Его надеждой. Его причиной дышать. А Кристин... Кристин была светом в реальности. Тёплым, живым, настоящим. Который мог бы спасти. Который тянулся к нему. Который верил в него. И он оттолкнул этот свет. Сам. Своими руками. Потому что боялся. Потому что привык к тьме. Потому что не знал, как жить со светом — не обжечься, не ослепнуть, не разрушить всё вокруг. — Я жалею, — тихо сказал он. — Жалею, что потерял тебя. Жалею, что сделал больно. Жалею, что появился в твоей жизни только чтобы исчезнуть. Ты не заслужила этого. Никто не заслуживает. Он сжал бубенчик в руке. — Но я не умею иначе. Я не умею держать. Я не умею любить — по-настоящему, без боли, без страха. Я умею только терять. Он не знал, что ей хуже, чем ему. Не знал, что она сидит на диване, смотрит в стену и сдерживает слёзы, потому что если даст им волю — уже не остановится. Не знал, что внутри неё бьётся истерика — от обиды, от боли, от того, что её опять сделали ненужной. Опять. Как в прошлый раз. Как во все прошлые разы. Она хотела, чтобы он выбрал её. Не потому что эгоистка. А потому что видела — он умирает. С каждым днём. С каждым часом. С каждым молчанием. И она могла бы его спасти. Если бы он позволил. Но он не позволил. Он выбрал другую — ту, кого нет. Ту, кто не ответит. Ту, кто оставила ему только бубенчик с трещиной. — Это неправильно... — прошептала она в пустоту. Но он не услышал. И теперь уже не услышит никогда. Феликс положил телефон на стол. Выключил экран. — Ты бы хотела, чтобы я выбрал её, — сказал он бубенчику. — Я знаю. Ты говорила. «Живи. Пожалуйста. Не ищи меня». Ты хотела, чтобы я был счастлив. Даже если без тебя. Даже если с другой. Помни говорила. Он помнил. «Перестань искать меня. В ней, в других, в своих снах. Просто... отпусти». «А если я не смогу?» «Справишься. Я в тебя верю». «Ты обещала быть рядом». «Я рядом. Всегда. Просто ты перестанешь меня слышать, когда перестанешь искать. И это будет правильно». «Я не хочу тебя терять». «Ты не потеряешь. Я буду в твоей улыбке. В тишине. В том, как ты смотришь на закат. Просто... не ищи меня. Не надо». Она просила его выбрать жизнь. Выбрать Кристин. Выбрать свет. А он выбрал тьму. Выбрал Помни. Выбрал бубенчик, который никогда больше не зазвенит. Потому что не умел иначе. Потому что привык к боли. Потому что свет слепил — до слёз, до крика, до желания зажмуриться и никогда не открывать глаз. — Прости, — прошептал он. — Я не смог. И тут он понял. Он нарушил обещание.

***

Тишина. Только дождь за окном. Он не знал, что Кристин сидит на диване, сжимая телефон, и смотрит на пустой чат. Она не написала ему больше ни слова. Не потому что не хотела. А потому что не имело смысла. Он не ответил на два сообщения. Не ответит и на третье. И на десятое. И на сотое. Она закрыла чат. Убрала телефон. Но тут телефон завибрировал. Кристин посмотрела. Не от него. «Надеюсь ты не забыла, жду тебя затвра к 14:00». Она выдохнула. Медленно. Тяжело. «Помню». И отложила телефон. Кристин тихо вздохнула. Долго, устало, как после долгого бега, когда сил уже нет, но нужно сделать ещё один шаг. Она провела рукой по лицу. — А ведь только всё начало налаживаться, — сказала она в пустоту. Выключила свет. Лёгла. Закрыла глаза. Внутри всё кричало, рвалось, требовало выхода. Истерика билась в груди, душила, не давала дышать. — Не буду, — прошептала она в темноту. Но слёзы всё равно скатились по щекам. Тихие. Горячие. Беспомощные. И никто не вытирал их. Никто не сказал «всё будет хорошо». Потому что никого не было. Как всегда. Она плакала в подушку, чтобы никто не услышал. А он сидел на стуле, сжимая бубенчик, и смотрел в темноту. Она в постели. Он на стуле. Не вместе. Оба выбрали одиночество. Оба проиграли. Понедельник закончился. Дождь не прекращался. Они больше не напишут друг другу. Никогда. Она — потому что уважает себя. Потому что не позволит сделать себя ненужной снова. Он — потому что выбрал не её. Потому что его сердце уже не принадлежало ему. Потому что он любил мёртвую и готов был умереть вместе с ней. И каждый из них считал, что сделал правильный выбор. Но правда была проще. И страшнее. Они оба ошиблись.