Глава 13. "Призраки прошлого"

— …и он просто перестал отвечать. Кристин сидела в кресле, поджав под себя ноги. Её руки тряслись. Она сжимала в руках бумажный стаканчик — давно пустой, смятый, почти размокший. Она говорила уже полчаса. Сбивчиво, зло, иногда срываясь на шёпот, иногда повышая голос, будто спорила с кем-то невидимым. — Два сообщения. Два. Я написала утром — тишина. Через час — тишина. И всё. Я ждала весь день. Ни одного уведомления. Ни «прости, занят». Ни «отвали». Ничего. Анна Сергеевна слушала. Не перебивала. Иногда кивала, иногда делала пометки в блокноте. — И что ты чувствуешь? — спросила она. — Что я чувствую? — Кристин усмехнулась — криво, зло. — Я чувствую себя идиоткой. Потому что повелась. Потому что решила, что в этот раз всё будет иначе. Потому что подумала — ну вот, наконец-то, человек, которому не всё равно. Который смотрит на меня так, будто я — что-то важное. А оказалось… — Она замолчала, сжала челюсть. — Оказалось, что он просто искал во мне кого-то другого. И когда понял, что я — не она, просто... ушёл. — Ты уверена, что он искал в тебе кого-то другого? — У меня такое ощущение, — Кристин откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. — Он смотрел на меня так… будто ждал, что я что-то вспомню. Будто я должна была узнать его. Сказать что-то важное. А я не знала. Я ничего не знала. Я просто… была собой. А ему было мало. — Что именно он хочет, чтобы ты вспомнила? Кристин замолчала. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, липкий. — Я не знаю, — сказала она тяжело вздыхая. — Или ему было страшно, — тихо сказала Анна. Кристин резко опустила голову. Посмотрела на неё. — Что? — Страшно. — Анна пожала плечами. — Может, он испугался. Не тебя. Не того, что ты не оправдала ожиданий. А того, что ты — реальная. Живая. Настоящая. А он привык к… другому. — К чему? — К призракам. Кристин замолчала. Слово ударило точно в цель. Она сама думала об этом — ночью, когда не спала, когда смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую их встречу, каждое слово, каждый взгляд. Призраки. У него были призраки. Кто-то, кого он потерял. Кого искал в ней. Кого не мог забыть. — Тот сон, — сказала она тихо. — Про который я тебе рассказывала. Когда была в коме пять дней. Они говорили об этом много раз. В первые недели после того, как Кристин вышла из больницы — тогда она не спала, не ела, не могла сформулировать, что с ней произошло. Да и сейчас не могла. Глаза были красными, пустыми, она смотрела сквозь стены и повторяла как заведённая: «Мне снилось что-то. Я не помню что. Но я по кому-то скучаю». Потом — реже. Когда становилось совсем невмоготу. Анна знала эту историю. Кристин рассказывала её уже раз десять — каждый раз с новыми деталями, которые якобы всплывали в памяти, каждый раз с одним и тем же надрывом в голосе. — Ты думаешь, это как-то связано? — спросила Анна. — Не знаю. — Кристин провела рукой по лицу. — Но когда я смотрю на него… когда он рядом… мне кажется, что я должна его знать. Что мы уже встречались. В другом месте. В другое время. Но я не помню. И это сводит меня с ума. — Расскажи ещё раз, — попросила Анна. — Что ты помнишь из того сна? Кристин закрыла глаза. Она вспоминала. Это было трудно — каждый раз, когда она пыталась заглянуть в те пять дней, сознание словно натыкалось на стену. Что-то было. Что-то важное. Но память скользила по поверхности, не давая ухватиться. — Я была не собой, — начала она медленно. — Как будто… как будто моё сознание вселилось в кого-то другого. В девушку. Я видела её глазами, но понимала, что это не я. У неё были тёмные волосы. И… колпак. Дурацкий колпак с бубенцами. Анна кивнула, не перебивая. — И там был кто-то, — продолжала Кристин. Голос дрогнул. — Я не помню, как он выглядел. Не помню лица. Но я помню, что он всё время злился. Отталкивал всех. Притворялся, что ему всё равно. А она… та девушка… она просто сидела рядом. Молчала. Ждала. — Ждала чего? — Когда он перестанет бояться. Когда поверит, что его можно любить. Когда пообещает, что попытается жить дальше. — Кристин открыла глаза. В них стояли слёзы. — Он обещал. Я помню. Он обещал ей. Год. Попытаться. Ради неё. Даже если они не встретятся. Даже если он никогда её не узнает. Анна помолчала. Дала Кристин время выдохнуть. — А что было потом? — спросила она. — После того как он обещал? Кристин снова закрыла глаза.

***

Тьма. Она помнила тьму. Не ту, которая бывает ночью, когда закрываешь глаза и ждёшь сна. Другую. Беспросветную, глухую, которая не давала дышать. Она наваливалась, давила, затягивала. Мир вокруг сжимался, схлопывался, исчезал. Тьма была везде. Она была холодной. Она была живой. Кристин чувствовала, как страх подступает к горлу. Ей хотелось закричать, но голоса не было. Хотелось открыть глаза, но они уже были открыты — и видели только пустоту. А потом — силуэт. Он появился из ниоткуда. Из самой глубины этой чёрной, давящей бездны. Маленький. Хрупкий. Он стоял прямо перед ней, или перед той девушкой, чьими глазами она смотрела. Кристин не понимала, где кончается она и начинается другая. Границы стёрлись. Фигура была в колпаке. Странном, нелепом колпаке с бубенцами, Кристин узнала его. Тот самый, что всё время звенел. Только сейчас бубенцы молчали. Они не двигались, не издавали ни звука, будто тоже замерли в ожидании. Силуэт повернул голову. Лицо она не могла разглядеть, только очертания. Глаза. Глаза она увидела. Сквозь тьму, сквозь пустоту, сквозь пелену, которая застилала всё вокруг. Два глаза. Большие. Красно-синие. Они смотрели на неё — и в этом взгляде было всё. Какая-то бесконечная, бездонная печаль. Какая-то усталость, которая не помещалась в одном человеке. Какая-то боль, которую невозможно вылечить. Но при этом — странное, щемящее чувство. Родное. Будто Кристин знала эти глаза всю жизнь. Будто она смотрела в них каждый день, каждую минуту, каждое мгновение. Она почутила это кожей. Кончиками пальцев. Каждой клеткой своего тела, которое спало в больничной палате, но которое зачем-то было здесь, в этой тьме, с этим силуэтом. Силуэт смотрел на неё долго. Очень долго. Время остановилось, растянулось, превратилось в вязкую, тягучую бесконечность. Кристин хотела заговорить, но не могла. Хотела спросить «кто ты?», но слова застревали в горле, превращались в беззвучный шёпот, который никто не слышал. — Помоги ему, — еле слышно прошептал силуэт. Голос был тихим. Почти неслышным. Он не звенел, как бубенцы. Не гремел. Не требовал. Он был спокойным — таким спокойным, что у Кристин перехватило дыхание. В этом голосе не было отчаяния. Не было мольбы. Была только тихая, твёрдая уверенность, что она — Кристин — может это сделать. Что она — единственная, кто может. А потом тьма схлынула. Как волна, как прилив, как дыхание, которое задержали на слишком долгое время и наконец выпустили. Силуэт начал таять. Сначала очертания колпака, потом плечи, потом руки, потом лицо — то, которого она так и не увидела. Остались только глаза. Они смотрели на неё до последнего — грустные, родные, полные какой-то огромной, бесконечной любви, которая не помещалась в этом исчезающем теле. А потом исчезли и они. Тьма стала пустой.

***

— И всё, — сказала она, открывая глаза. — А потом я проснулась. В кабинете было тихо. Анна Сергеевна смотрела на неё спокойным, внимательным взглядом. — «Помоги ему», — повторила Кристин тихо. — Я помню эти слова. Я слышала их потом ещё несколько дней, когда уже очнулась. В голове крутились, не давали уснуть. «Помоги ему». А кому? Какому ему? Я не знала. Я ничего не знала. Она сжала стаканчик в руке. — А потом появился он. В фиолетовой толстовке. С этой своей усмешкой. И взглядом — пустым, но таким знакомым. И я подумала… я подумала, что это тот самый «ему». Что я нашла его. Анна кивнула. — И что ты чувствовала, когда поняла, что он не нуждается в твоей помощи? — Я не поняла, — честно сказала Кристин. — Я до сих пор не поняла. Может, нуждается. Может, он просто боится принять помощь. Может, я просто не умею помогать. Может, я не та, кто нужна. — Она выдохнула. — Может, тот силуэт — он ошибся. Перепутал. Или я не так поняла. Или это был просто сон. Просто бред больного сознания, которое пять дней балансировало между жизнью и чем-то ещё. — А ты веришь в это? — спросила Анна. — Что это был просто бред? Кристин долго молчала. — Не знаю, — сказала она наконец. — Но эти глаза… я не могу их забыть. И этот голос. «Помоги ему». Иногда по ночам мне кажется, что я слышу его снова. И тогда я пыталась нарисовать, про кого говорил тот голос. Пыталась понять кому помочь. Рисовала его снова и снова, хотя знаю, что никогда не смогу сделать это правильно. Потому что не помню лица. Не помню ничего. Она замолчала. Анна протянула ей салфетку — Кристин даже не заметила, когда слёзы потекли по щекам. — Ты веришь, что он — тот самый? — спросила Анна. — Тот, кому нужно помочь? Кристин вытерла глаза. Посмотрела в окно. — Не знаю, — сказала она. — Но я хочу верить. Потому что если не он, тогда я никогда не найду того, кому должна помочь. А я устала искать. Я устала вглядываться в лица прохожих, пытаясь угадать, кому нужна помощь. Я устала просыпаться по ночам с чужим голосом в голове. Я устала верить, что тот силуэт был настоящим. — Но ты продолжаешь верить, — сказала Анна. — Продолжаю, — ответила Кристин. — Потому что если перестану, то кто ему поможет? Она замолчала. Анна смотрела на неё — спокойно, внимательно. — Ты говорила, что пыталась его нарисовать, — сказала она. — Того, из сна. Ты приносила рисунки. Ты не перестала? Кристин вздрогнула. — Нет, — соврала она. — Я перестала. Давно. Анна посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. Не поверила. Кристин знала — не поверила. Но не стала настаивать. — А того парня, с которым ты познакомилась в кофейне, — спросила Анна, — ты тоже пыталась рисовать? — Зачем? — Кристин усмехнулась — криво, нервно. — Он живой. Его не нужно рисовать. Он сам пришёл. И ушёл. И, надеюсь, больше не вернётся. — Не вернётся? — Не вернётся. — Кристин сжала челюсть. — Я не буду ждать. Я не буду надеяться. Я не буду сидеть у телефона и проверять каждые пять минут, не написал ли он. Хватит. Анна отпила кофе. Поставила стаканчик на стол. — Ты нашла кого-то, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Не в том сне. В реальности. Ты нашла человека, который тебе дорог. И который, кажется… нуждается в том, чтобы его кто-то заставил жить дальше. Кристин замерла. Слова ударили точно в цель. — Да, — выдохнула она. — Наверное. Я думала, что смогу. Что я справлюсь. Что я — тот самый человек, который ему нужен. А оказалось… — Она сглотнула. — Оказалось, что я ошиблась. Он ушёл. И я не знаю, что делать. Я не знаю, стоит ли пытаться снова. Стоит ли ждать. Стоит ли надеяться. Я устала. Я так устала. Голос дрогнул на последних словах, превратившись в шёпот. Кристин сжала стаканчик, тот хрустнул окончательно, рассыпаясь в пальцах. Анна опять протянула ей салфетку. — Знаешь, — сказала она мягко, — иногда самое сложное — не уговорить кого-то жить. А самому не сдаться. Пока уговариваешь. Кристин вытерла глаза. Зло, почти грубо. — Я не сдамся, — сказала она. — Не в этот раз. Не из-за него. Анна кивнула. — Тогда скажи мне, Кристин. Если он вернётся. Если однажды — не завтра, не через неделю, а когда-нибудь — он появится снова. Что ты сделаешь? Кристин открыла рот, чтобы ответить. Хотела сказать: «Пошлю его нахуй». Или: «Не открою дверь». Или: «Удалю чат, заблокирую номер, сделаю вид, что никогда не знала его». Но слова застряли в горле. Потому что она знала правду. Если он вернётся — она не сможет отказать. Не сможет закрыть дверь. Не сможет сделать вид, что ей всё равно. Потому что он — тот самый. Не из сна. Из реальности. Который смотрит на неё так, будто она — чьё-то отражение. Который говорит колкости, чтобы не заплакать. Который сел с ней на заброшенном складе, когда боялся, но не признался. — Не знаю, — соврала она. — Наверное, дам ему пощёчину. Анна улыбнулась краешком губ. — А потом? — А потом… — Кристин выдохнула. Кристин долго молчала. Смотрела в окно — там было серо, сыро, фонари ещё не горели, но уже начинало темнеть. — Не знаю, — сказала она наконец. — Но думаю, что подойду. — И что скажешь? Кристин усмехнулась. На этот раз — не зло. Почти грустно. — Скажу: «Ты выглядишь паршиво». И позову пить кофе. Анна улыбнулась. — Это хорошее начало.

***

Она вышла от психолога в половине четвёртого. Небо было серым, но дождь наконец прекратился. Ветер трепал волосы, сдувал их с лица, она не поправляла. Шла быстро, почти бегом, сжимая в кармане плаща ключи и телефон, который так и не пиликнул. — Какой ещё шанс? — бормотала она себе под нос, переходя дорогу. — Этому долбоёбу, который даже не удосужился ответить? Который смотрел на меня как на чужую? Который просто исчез? Она свернула в переулок. Здесь было тише — старые дома, голые деревья, ни души. Замедлила шаг. Перевела дыхание. — Нет, — сказала она, прижимаясь спиной к стене. — Я не буду ждать. Я не буду надеяться. Я не буду проверять телефон каждые пять минут. Хватит. Она оттолкнулась от стены. Пошла дальше. Но в груди — там, где билось это глупое, непослушное сердце — уже зарождалось что-то. Не надежда. Ожидание. Она почти злилась на себя за это. Дома было тихо. Кристин разулась, повесила плащ, прошла на кухню. Налила воды. Выпила. Поставила стакан в раковину и замерла. В голове всё ещё шумело. Голос Анны: «Если он вернётся...». Собственные мысли: «Не будь дурой. Они не возвращаются». Она прислонилась к холодильнику. Холодный металл коснулся спины через тонкую футболку. — Я не буду ждать, — сказала она в пустоту. — Я просто буду жить. Как раньше. До него. Но она уже не могла жить как раньше. Кристин прошла в комнату. Села на диван. Взгляд упал на стол. И почему то сразу вспомнила тот день, когда он пришёл к ней. Тогда было хорошо, они пили кофе, смотрели телевизор. Тогда он увидел её рисунки, но она вроде успела их спрятать и он, кажется, заметил их или нет? Она не знала, заметил ли он. Не знала, понял ли что-то. Но он не спросил. Встала. Подошла к столу. Открыла ящик. Бумаги были там. Всё те же — смятые, перечёркнутые, исписанные карандашом и ручкой поверх. Она не выкидывала их. Не могла. Она вытащила стопку. Положила на стол. Провела рукой по верхнему листу — там были только линии, перечёркнутые крест-накрест. Ничего не разобрать. — Зачем я их храню? — спросила она себя. — Зачем? Она перебирала листы, и пальцы дрожали. Каждый рисунок напоминал ей о том, что она не может забыть. О том, что прошлое не отпускает. И вдруг — один лист выпал из стопки. Упал на пол, перевернулся, застыл лицом вверх. Кристин замерла. Сердце пропустило удар. Она наклонилась, подняла лист. Это был самый удачный рисунок. Самый точный. Тот, который она рисовала в ночь после встречи на набережной, когда не могла уснуть, когда сидела за столом до четырёх утра. На рисунке был парень. Без лица. Она никогда не рисовала лица — не могла. Не помнила. Или боялась, что, если нарисует, станет слишком реально. Слишком больно. Только очертания. Только фигура — высокая, худая. Но чего-то не хватало. Какая-то деталь, которая делала этот рисунок особенным. Живым. Может лицо? Но его так и не было. Пустота там, где должны быть глаза. Кристин смотрела на рисунок, и внутри всё сжималось. Потому что она знала — когда-нибудь она дорисует это лицо. Поймёт, как оно выглядит. И тогда уже не сможет делать вид, что это просто сон. Что это просто выдумка. Что она не сходит с ума. — Какой-то бред, — прошептала она. — Полный бред. Она убрала рисунок в ящик. Со стопкой. С остальными. Закрыла ящик. Прислонилась к стене. — Какой-то бред, — повторила она. Но он не вылезал из её головы. Тот, из сна. И Феликс. Она уже не понимала, где кончается один и начинается другой.

***

Он любил её. Не «любил» в прошедшем времени. Не «любит» как воспоминание. Любил. Сейчас. В эту минуту. В эту секунду. Когда сидел на кровати, сжимая бубенчик в руке, и смотрел в стену. Он любил Помни. Любил так, как не любил никого в жизни. До неё была пустота. После неё — пустота стала больше, потому что в ней появилась дыра в форме человека, которого больше нет. Она снилась ему каждую ночь. Стояла у озера. Спиной. Молчала. Не оборачивалась. И он смотрел на неё, и сердце разрывалось на куски, потому что он не мог коснуться. Не мог позвать. Не мог сказать: «Я здесь. Я помню. Я держусь. Ради тебя». Он любил её. За то, что она села рядом, когда все остальные отворачивались. За то, что не испугалась его колючек. За то, что смотрела на него так, будто он был не сломанным фиолетовым кроликом в цифровом аду, а человеком. Настоящим. Тем, кто заслуживает любви. Она сказала: «Ты не рассеешься. Потому что теперь я буду рядом». И он поверил. Потому что впервые в жизни кто-то пообещал остаться. Не на день. Не на неделю. Навсегда. А потом Цирк умер. И она исчезла. И остался только бубенчик — маленький, старый, с трещиной, которая росла с каждым днём. И звон в голове, который становился всё тише. Он боялся, что однажды звон замолчит совсем. Что он перестанет слышать её голос. Что забудет, как она смеялась. Как говорила «живи». Как сжимала его руку у озера. Он не хотел забывать. Не мог. Потому что если забудет — она умрёт по-настоящему. Окончательно. Бесповоротно. Поэтому он держался за бубенчик. За воспоминания. За боль. Потому что боль была единственным доказательством, что она существовала. Он пытался не спать на стуле. Ложился на кровать — только потому, что она просила. «Живи». Не «выживай». Не «терпи». «Живи». И он пытался. По-своему. Криво, неуклюже, через не могу. Но пытался. Но чаще всего всё таки засыпал на стуле. — Я держусь, — говорил он в пустоту, сжимая бубенчик. — Ты видишь? Я не сдаюсь. Я пытаюсь. Ради тебя. Она не отвечала. Но иногда ему казалось, что бубенчик становится чуть теплее. Или просто рука нагревала металл. Он не знал. И знать не хотел. В пятницу он поймал себя на мысли о другой. Не о Помни — о Кристин. Мысль пришла неожиданно, ударила под дых, заставила замереть с чашкой кофе на полпути ко рту. Он представил её улыбку. Как она поправляет выбившуюся прядь. Как называет его «Кроликом» — с лёгкой насмешкой, без злости, как старого знакомого. И сразу стало больно. Не потому что он думал о Кристин. А потому что думать о Кристин было предательством. По отношению к Помни. Он любил Помни. Он не мог любить кого-то ещё. Не имел права. Она спасла его. Она поверила в него. Она сказала «живи», когда он хотел умереть. И он не мог просто взять и выбросить её из сердца, потому что появилась кто-то новая. Кто-то живая. Кто-то настоящая. — Я не предам тебя, — сказал он бубенчику. — Я не могу тебя предать. Ты — всё, что у меня есть. Бубенчик молчал. Она хотела, чтобы он был счастлив. Даже если без неё. Особенно — без неё. Потому что она знала: пока он держится за её призрак, он не сможет жить. Будет существовать. Терпеть. Функционировать. Но не жить. А она хотела именно жизни. Настоящей. С ошибками, с падениями, с болью, но с надеждой. Светом. С теми, кто будет рядом. Феликс посмотрел на бубенчик. Маленький, старый, с трещиной на боку. Он носил его везде — в кармане джинсов, в куртке. Боялся потерять. Боялся, что если потеряет — потеряет и её. Но она уже потеряна. Давно. В тот самый момент, когда они шагнули в белую пустоту. Когда Цирк умер. Когда она исчезла, может, навсегда, может, только из его памяти. Он не знал. И никогда не узнает. «Отпусти» Не голос. Не мысль. Что-то другое. Пришедшее из самой глубины, оттуда, где жила Помни. Где она поселилась и отказалась уходить. И на секунду он разжал пальцы. Как будто она стояла рядом и выдохнула в самое ухо: «Отпусти. Пожалуйста. Ради себя. Ради меня. Я не хочу быть твоей тюрьмой». Но Феликс снова сжал бубенчик в кулаке. Край трещины впился в кожу. — Я не могу, — ответил он. — Если я отпущу тебя, ты исчезнешь навсегда. А я не хочу тебя терять. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Единственное, что напоминает мне, что я не всегда был таким. Что я умел чувствовать. Что я был живым. «Ты живёшь не ради меня, — ответила тишина. — Ты живёшь ради боли. Потому что бояться привык. Потому что не знаешь, что делать со светом, когда он загорается. Ты выбрал тьму — но я не хочу быть твоей тьмой. Я хочу, чтобы ты вышел на свет. Даже если без меня». Феликс закрыл глаза. Перед внутренним взором встало озеро. Цифровое, чёрное, гладкое. Она стояла на другом берегу, спиной к нему. Она не оборачивалась. Но он знал, она смотрит. Чувствует. Ждёт. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь? Я люблю тебя. Люблю. Сейчас. С каждой секундой этой дурацкой, бессмысленной жизни, которую ты просила меня полюбить. Она молчала. Суббота. Он проснулся с мыслью о Помни. Как всегда. Но где-то на периферии, на границе сознания, маячило другое лицо. Другие глаза. Один голубой, один карий. Он сел на кровати. Сжал бубенчик. — Прости, — сказал он. — Я не хочу о ней думать. Я не хочу. Но она лезет. В голову. В сны. В каждый свободный уголок. Я не знаю, что с этим делать. Тишина. — Это не значит, что я люблю её. Я люблю тебя. Только тебя. Понимаешь? Только тебя. Он прижал бубенчик к губам. — Но она… она похожа на тебя. Не внешне. Чем-то другим. Тем, как смотрит. Как молчит. Как сидит рядом, когда мне больно. Она тоже не убегает. Она тоже… просто есть. Слёзы навернулись на глаза. — И я не знаю, что мне делать. Я не могу предать тебя. Но и забыть её — не могу. Она застряла. Как заноза. Как тот звон, который ты оставила. Только звон твой — тихий, спокойный. А она — громкая. Живая. Я слышу её, даже когда её нет рядом. Он замолчал. Бубенчик не отвечал. Но в груди, там, где жила Помни, стало как будто теплее. Или просто сердце билось чаще. Воскресенье. Он сходил с ума. Воспоминания о Кристин смешивались с Помни. Голоса переплетались, лица накладывались друг на друга. Иногда ему казалось, что они — одно и то же. А иногда — что он никогда не знал ни ту, ни другую. Он не выдержал. Включил телефон. Открыл чат с Кристин. Два сообщения. Серые. Непрочитанные. Он смотрел на них, и внутри всё болело. «Напиши». — Не могу. «Напиши». — Не могу. «ОНА ЖДЁТ». — Я НЕ МОГУ, СУКА! Он швырнул телефон на кровать. Закрыл лицо руками. Он просидел до вечера, глядя в стену, сжимая бубенчик, повторяя про себя её имя — Помни, Помни, Помни — как мантру, как молитву, как единственное, что удерживало его на этом свете. С пустыми глазами. С мыслями, которые съедали его изнутри.