Глава 14. "Слово из шести букв"

Понедельник. Он не спал. Снова. Стул, бубенчик, тишина. Трещина на потолке, которая за неделю стала почти родной. Феликс изучил её до каждой развилки, до каждой пылинки, застрявшей в глубине. Раньше он смотрел на неё и думал: «Я такой же. Треснутый». Теперь он смотрел и не думал ни о чём. Просто смотрел. Потому что думать было больно. В шесть утра за окном посерело. Дождь, который лил все выходные, наконец прекратился, оставив после себя мокрый асфальт и тяжёлые, низкие облака. Феликс проснулся с той же ноющей болью в спине, к которой, кажется, уже привык. Бубенчик тяжело лежал на ладони. Трещина на боку за выходные будто увеличилась, но Феликс отводил взгляд, сжимая пальцы. Он знал: если посмотреть — увидит то, что пытается не замечать. Помни уходит. С каждым его выдохом, с каждым тихим часом на этом проклятом стуле. А он сидит и позволяет этому случиться. «Сколько ещё я продержусь?» — спросил он себя. И не нашёл ответа. Да и никто бы не нашёл. Он с трудом поднялся. Постоял секунду, разминая затёкшие колени, и двинулся в ванную.

***

Набрал в ладони холодной воды. Опустил в них лицо, постоял так, чувствуя, как холод пробирается сквозь кожу. Поднял голову. Зеркало показало незнакомца. Бледная кожа, мешки под глазами, щетина. Волосы торчат во все стороны, он даже не помнил, когда в последний раз их мыл. — Живой, — сказал он своему отражению. Голос сел до хрипоты, будто он всю ночь кричал. — Иди радуйся. Отражение промолчало. Он выключил воду, насухо вытер лицо, механически прошёлся щёткой по зубам. На бритву только посмотрел, он всегда был не из любителей бриться.

***

Холодильник был полон. Курица, овощи, хлеб, молоко — всё, что он купил в субботу, когда пытался сделать вид, что он нормальный человек. Он смотрел на эти продукты и не понимал, зачем он их купил. Они так и лежали нетронутыми — красивые упаковки, яркие этикетки, обещание нормальной жизни, которое он так и не выполнил. Выбор опять пал на бутерброд. Опять на "высокую кухню". Пожевал не чувствуя вкуса и сел работать. Код шёл. Опять работал, чтобы заглушить мысли о ней. Одни и те же. О том, как она стояла у озера. Спиной. Как исчезала, когда он протягивал руку. Как чёрные пятна затягивали её лицо. Как бубенчик трескался — медленно, неумолимо. В последнее время он поймал себя на мысли, что не только его жизнь слишком однообразна, ещё и мысли. И о Кристин. Он думал о том, что она сейчас одна. Сидит где-то в своей маленькой квартире, пьёт кофе, смотрит в стену. Или в телефон. Ждёт, когда он напишет. Хотя уже знает, что не напишет. Больно ли ей. Или она уже привыкла. Перегорела. Заставила себя забыть. Как он когда-то заставил себя не чувствовать, чтобы не развалиться. Она, наверное, злится. Имеет право. Она бы наорала на него; он бы стерпел. Даже заслужил. Но она молчит. Просто исчезла. Как он сам. Как она справляется. Плачет? Или уже нет? Разговаривает с кем-то? Или заперлась в своей голове и не выпускает никого? Хотя нет. Она не такая. Она свет. И она не потухла бы из-за него. Только не из-за него. Она, возможно, ненавидит его. И правильно. Он бы себя тоже ненавидел, если бы мог. Но не может — слишком занят тем, что ненавидит всё остальное. В три часа он понял, что не может больше сидеть в этой квартире. Стены давили. Потолок нависал. Тишина душила — не та, спокойная, которая была после встречи с Кристин, а та, давящая, липкая, которая была до неё. Которая вернулась, когда она ушла. Он оделся. Фиолетовая толстовка. Джинсы. Кеды. Бубенчик — в карман. Вышел. Улица встретила его ветром. Сырым, холодным, но не таким, как раньше. Пахло весной и мокрым асфальтом. Где-то вдалеке чирикали воробьи. Люди шли по улице. Кто-то не спеша. А кто-то бежал со всех ног. Кто-то по одиночке. А кто-то парами. Феликсу было больно смотреть на них. Феликс шёл не спеша. Не знал куда. Не знал зачем. Просто шёл — чтобы двигаться, чтобы не стоять на месте, чтобы не думать. Ноги принесли его к «Вечеру». Он остановился напротив, на другой стороне улицы. В окнах горел жёлтый свет. За столиками сидели люди — кто-то с кофе, кто-то с ноутбуком, кто-то просто смотрел в телефон. Её не было. Конечно, не было. Вторник — она не ходит в «Вечер» по вторникам. У неё дела. Он вспомнил, как она сказала это — легко, небрежно, будто ничего особенного. «Кроме вторника — у меня дела. Ну, типа того». Тогда он не придал значения. Подумал: работа, семья, подруги. Какая разница. Она имеет право на свои тайны. Теперь он стоял напротив кофейни, смотрел на пустой столик у окна, её столик, и думал о том, что никогда больше туда не сядет. Что никогда больше не увидит, как она поправляет выбившуюся прядь. Как хмурит нос, когда что-то идёт не так. Больше никогда не услышит, как называет его «Кроликом». Он развернулся и пошёл прочь. Не домой. Просто — прочь.

***

Вторник Он не планировал встречать её. Проснулся на стуле — спина затекла, шея одеревенела, бубенчик в руке. Работал. Код шёл — медленно, с трудом, но шёл. Мысли путались, натыкались друг на друга, застревали в одном и том же месте. В ней. В Помни. В Кристин. В Помни-Кристин. В Кристин-Помни. В обед сделал бутерброд. Пожевал — не чувствуя вкуса. После обеда он сдался. Закрыл ноутбук. Посмотрел в окно. Потом на бубенчик. — Я больше не могу здесь сидеть, — сказал он пустоте. Вышел. Он шёл по улице, не глядя по сторонам. Просто двигался Без цели. Без маршрута. Просто шёл — по улицам, по переулкам, по набережной. Смотрел на людей, на дома, на деревья, которые начинали зеленеть. Ничего не замечал. Мысли были далеко. И вдруг — увидел её. Чёрное пальто. Тёмные волосы, которые ветер трепал и бросал в лицо. Она шла впереди, метрах в двадцати, не оборачиваясь. Он замер. Мир перестал существовать. Люди, дома, машины — всё исчезло. Осталась только она. Маленькая фигурка в чёрном пальто. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле. «Она здесь. Рядом». Она шла дальше. Он за ней. Не осознавая. Просто ноги сами понесли его вперёд. Держался на расстоянии, не слишком близко, чтобы не заметила, не слишком далеко, чтобы не потерять из виду. Она шла, а он смотрел на неё и думал. «Как она? — спрашивал он себя. — Не спит? Ест? Улыбается? Или сидит дома и смотрит в стену, как я?» «Она плакала? — спрашивал он снова. — Из-за меня? Из-за того, что я исчез? Или ей всё равно? Может, она уже забыла. Надеюсь, что да.» «Куда она идёт? — продолжал он. — На работу? В парк? К подруге? Или... или туда, куда ходит по вторникам? К тем самым «делам», о которых не говорит?» Она свернула в переулок. Он за ней. Переулок был узким, старым. Дома с облупившейся краской и тишина. «Что я делаю? — спросил он себя. — Я иду за ней, как сталкер. Как маньяк. Она обернётся, увидит меня и испугается. Или разозлится. Или...» Она обернётся? Он не знал. «Что будет, если заметит? — думал он. — Что я скажу? «Привет, я случайно проходил мимо»? «Привет, я следил за тобой от самого центра»? «Привет, я тот самый долбоёб, который не ответил на твои сообщения, а теперь прячусь за углом»?» Он сжал бубенчик в кармане. «Она не захочет меня видеть. Она разозлится. Пошлёт нахуй. Скажет: «Уходи, Кролик. Ты мне не нужен». И будет права». Она остановилась. Он замер. Он не заметил, как они дошли до входа в неприметное здание. «Так вот куда она ходит, — подумал он. — И что это за место?» Он вышел из мыслей и посмотрел на неё. Она стояла у входа — маленькая, хрупкая, в чёрном пальто. Смотрела на дверь. На кнопки домофона. Не заходила. Просто стояла. Как будто собиралась с силами. И вдруг, не оборачиваясь, но так, словно знала, что он здесь, словно чувствовала его взгляд на затылке — она спросила: — Подглядываешь, Кролик? Он вздрогнул. Сердце остановилось. Потом заколотилось бешено — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Пальцы, сжимавшие бубенчик в кармане, побелели. В ушах зашумело. В груди сдавило — не паника. Страх. И надежда. И что-то ещё, для чего у него не было слов. — Я... — начал он. Голос сел — хриплый, сорванный. Он сглотнул. — Я не... Она обернулась. Медленно. Спокойно. Без страха. Без злости. Просто — обернулась, как будто ждала этого момента. Как будто знала, что рано или поздно он придёт. Что не сможет уйти. Что вернётся. И он увидел её глаза. Один — голубой. Светлый, чистый, как лёд на весеннем солнце. Второй — карий. Тёмный, глубокий, с золотистыми крапинками вокруг зрачка. Они смотрели на него и в них было всё. Боль. Усталость. Обида. И надежда — такая хрупкая, такая беспомощная, такая отчаянная, что у него перехватило дыхание. Она была красивой. Она всегда была красивой. Но сейчас, в этом сером переулке, под этим низким небом, с распущенными волосами, которые ветер трепал и бросал ей в лицо, она была прекрасна. Не той красотой, которую показывают по телевизору или печатают на обложках журнала. А другой. Живой. Настоящей. Которая заставляет сердце биться чаще, а дышать — глубже. Которая не даёт отвести взгляд. Он смотрел на неё и не мог дышать. Грудь сдавило — не болью, а чем-то другим. Тем, что было больше боли. Тем, что не имело названия. Тем, что заставляло его стоять на месте, сжимать бубенчик в кармане и смотреть. Просто смотреть. «Она здесь, — стучало в голове. — Она смотрит на меня. Она ждёт. Что я скажу? Что я делаю? Что я...» Она не торопила. Стояла в двух шагах и смотрела на него. Ждала. Как тогда, в кафе. Как на заброшке. Как всегда. — Ты чего застыл? — спросила она. Спокойно, без намёка на злость. Только тихая, почти незаметная дрожь в голосе. — Язык проглотил? Феликс открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Слова не шли. Они застревали в горле — колючие, острые, непослушные. Он пытался выдавить из себя хоть что-то — «привет», «прости», «я дурак» — но не мог. Голос не слушался. Язык прилип к нёбу. «Скажи что-нибудь, — кричало внутри. — Скажи хоть что-нибудь! Не молчи! Ты же пришёл. Ты же хотел. Ты же...» — Я... — выдавил он. И замолчал. Она ждала. Смотрела на него — спокойно, без давления. Не отводила взгляд. Не скрещивала руки на груди. Не показывала, что ей больно. Но он видел. Он всегда видел. В том, как дрожали её ресницы. В том, как она сжимала пальцы на сумке. В том, как чуть заметно подрагивал уголок губ. Она ждала. Не зная, чего. Не веря, что он скажет что-то важное. Но ждала. Потому что не умела иначе. И в этот момент он почувствовал. Толчок. Едва ощутимый, почти невесомый — маленькие ладони упёрлись в его спину, мягко, настойчиво толкнули вперёд. Не больно. Не резко. А так, как толкают того, кто застыл на краю, боясь шагнуть. Как толкают в спину, когда нет больше сил уговаривать. Феликс замер. Он знал эти руки. Помнил их. Тёплые. Родные. Те, что были в Цирке, когда она брала его за руку. Те которые держали его во снах. Те, что толкали сейчас — в последний раз. «Помни...» — пронеслось в голове. Он хотел обернуться. Инстинктивно. Хотел увидеть её, хотя бы краем глаза, хотя бы силуэт, хотя бы тень. Хотя бы понять, что она здесь. Что она всё ещё рядом. Что не исчезла окончательно. Но голос — тихий, почти неслышный, тот самый, который становился слабее с каждым днём — прозвучал в его голове: — Нет. Вперёд, Джекс. К ней. Руки исчезли. Тепло ушло. Остался только холод — такой же, как в том сне, когда она стояла у озера и исчезала, а он не мог её спасти. Она помогала в последний раз. Она больше не придёт. Не подтолкнёт. Не прошепчет. Не появится в снах. Не будет стоять у озера спиной к нему. Это конец. Слеза скатилась по щеке. Одна. Горячая. Солёная. Он не вытер её. Он смотрел на Кристин. Маленькая. Хрупкая. В чёрном пальто. Волосы растрёпаны — та самая прядь, которую она вечно сдувает, выбилась и лезла в лицо. Она не поправляла. Смотрела на него и ждала. Она ждала. Несмотря на то, что он сделал ей больно. Несмотря на то, что он исчез. Несмотря на то, что не ответил на её сообщения. Несмотря на всё. Она стояла здесь, в этом сером переулке и смотрела на него. И в её глазах, в этих глазах, которые были такими разными и такими красивыми, не было злобы. Не было обиды. Была только боль. И надежда — хрупкая, почти невидимая, но живая. Она всё ещё верила. Верила, что он может быть другим. Что он может измениться. Что он может подойти, взять её за руку и сказать: «Прости. Я был дураком. Я не хочу тебя терять». А Помни... Помни помогала в последний раз. Он подался вперёд. Шаг. Один маленький шаг. Тот самый, который он не мог сделать целую вечность. Который откладывал, боялся, избегал, придумывал тысячи причин, чтобы не сделать. Она увидела его лицо. Слезу на щеке. И замерла. — Кролик? — В её голосе появилось беспокойство. — Ты чего? Шаг. И мир изменился. Не громко. Не ярко. Просто — перестал давить. Стены перестали сжиматься. Воздух перестал быть ватным. Исчезло то липкое, тяжёлое чувство, которое душило его все эти дни. Он стоял перед Кристин. В двух шагах. Смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри, там, где последние дни было пусто, рождается что-то новое. Тёплое. Живое. Настоящее. Она смотрела на него. В её глазах мелькнуло удивление — когда он сделал шаг. Потом — недоверие. Потом — что-то ещё. То, что она прятала все эти дни, когда ждала ответа, когда плакала в подушку, когда говорила себе «я не буду писать, не буду, не буду». Надежда. Она вспыхнула в её глазах — робкая, неуверенная, почти испуганная. Будто она боялась поверить. Будто боялась, что он снова исчезнет. Будто боялась, что это — очередная ложь, очередное обещание, которое он не сдержит. — Я... — начал он. Слова застряли в горле. Он сглотнул. Провёл языком по пересохшим губам. В горле стоял ком — колючий, острый, как осколок стекла. Он никогда не извинялся. Не в Цирке. Не в реале. Никогда. Он умел делать больно, умел отталкивать, умел прятаться за сарказмом и цинизмом. Но извиняться — не умел. Он смотрел на неё. Смотрел долго, как тогда, в кафе, когда она сидела напротив, а он умирал за столиком с треснувшим стаканчиком. Как на заброшке, когда они сидели на старом ящике, а вокруг была темнота, тишина и только её дыхание — ровное, спокойное, живое. Она ждала. Не торопила. Не давила. Просто — была рядом. И он сказал. — Прости. Тихо. Почти шёпотом. С хрипотцой, потому что голос не слушался. С болью, потому что каждое слово давалось через силу. Она замерла. Смотрела на него — расширенными глазами, с приоткрытыми губами. В её взгляде мелькнуло удивление — не притворное, настоящее. Она не ожидала. Не ждала извинений. Ждала чего угодно — оправданий, объяснений, молчания, очередной колкости. Но не «прости». А он сказал. И это слово — короткое, простое, всего из шести букв — повисло в воздухе между ними. Тяжёлое. Горячее. Как удар. Она не ответила. Смотрела на него. Глаза блестели. Губы дрожали. Сжимала ключи в руке, так сильно, что костяшки побелели. А потом размахнулась. Пощёчина вышла звонкой. Кристин вложила в неё всё — обиду, боль, бессонные ночи, немые вопросы, на которые он так и не ответил. Феликс дернулся. Схватился за щеку. Глаза расширились. — Больно, — сказал он. — А мне не больно? — ответила она. Голос дрожал, но она держалась. — Больше недели. Больше недели, Кролик. Я ждала. Думала, может, у тебя что-то случилось. Может, ты в больнице. Может, тебя сбила машина. — Меня не сбила машина, — сказал он тихо. — Я знаю. Я и так поняла. Когда увидела тебя здесь. Живого и... почти здорового. Она замолчала. Сверлила его взглядом. — Телефон разрядился? — спросила она. — Нет. — Интернет пропал? — Нет. — Ты забыл, как открывать чат? — Нет. — Тогда что?! — Она повысила голос. — Что, Кролик? Что мне думать? Что я тебе безразлична? Что я была просто развлечением на пару недель? Он молчал. Потому что не мог ответить. Потому что любой ответ был бы ложью. Или правдой, которую она не заслужила. — Я испугался, — сказал он наконец. Просто. Она замерла. — Чего? — Всего. Тебя. Себя. Того, что... — Он замолчал, подбирая слова. — Что я не умею. Что сломаю. Что сделаю больно. — Ты уже сделал, — сказала она тихо. — Знаю. Она смотрела на него долго. Очень долго. Взгляд тяжелый, нечитаемый. Он сжал бубенчик в кармане. А потом она выдохнула. Медленно. Шумно. — Выглядишь паршиво, — сказала она. — Знаю. — Не ел? — Не помню. — Когда спал в последний раз? — Не помню. Она покачала головой. Достала телефон. Быстро написала кому-то — пару слов, без эмоций. Убрала в карман. — Пойдём, — сказала она. — Куда? — Кофе пить. И есть. А потом я пойду по делам. А ты домой. Выспишься. Приведёшь себя в порядок. И завтра... — Что завтра? — Завтра напишешь. Если захочешь. Она взяла его за руку. Пальцы — холодные, тонкие — сомкнулись вокруг его ладони. Не спросила. Не предложила. Просто взяла. Он не отпрянул. Мысль — быстрая, колючая — промелькнула в голове: «Помни бы не хотела этого». Но он знал — это неправда. Помни хотела. Помни для того и толкнула его в спину. Чтобы он сделал этот шаг. Чтобы пошёл. Чтобы попробовал. Он сжал её руку в ответ. Она обернулась. Посмотрела на него — быстро, мельком. Уголок губ дёрнулся. Не улыбка. Но что-то близкое. — Руку не сломай, Кролик, — сказала она. — Она не сломается, — ответил он. — Откуда знаешь? — Я программист. Мы просчитываем риски. — И как часто у вас сбываются расчёты? — Почти никогда. — Тогда не просчитывай. Просто иди. Они пошли. Вдвоём. По мокрому асфальту, под серым небом. Рука в руке. Шаг за шагом. Это был не просто шаг вперёд. Это был первый шаг к тому, чтобы отпустить прошлое. Не забыть — нет. Не предать. Отпустить. Позволить себе выйти из темноты, не резко, не навсегда, не окончательно, а просто сделать шаг. В сторону света. В сторону Кристин.