глава 15. "Хорошо..."

      Они шли по мокрому асфальту и в груди Феликса всё смешалось в один бесформенный комок. Её ладонь лежала в его, тёплая, живая, и это ощущение было настолько новым и невыносимо правильным, что он боялся дышать. Он не знал, что делать: сжать её пальцы в ответ или идти, стараясь не выдать дрожи? Зачем он вообще всё это задумал? Кто его тянул сюда, в этот серый переулок, чтобы стоять и смотреть на неё, как последний идиот?       Его взгляд метался по сторонам, он смотрел на мокрые листья, прилипшие к асфальту, на пролетающих мимо голубей, на серое небо, которое, казалось, давило на плечи. Ему хотелось сбежать. Спрятаться. Снова забиться в свою квартиру и сделать вид, что этого разговора никогда не было. Но рука Кристин сжалась чуть сильнее.       Феликс вздрогнул. Опустил взгляд и замер.   Она смотрела прямо перед собой, и в её профиле, в том, как она сдувала с лица выбившуюся прядь, было столько спокойной уверенности, что у него перехватило дыхание.     Она чувствовала.     Чувствовала, что он снова пытается сбежать, и мягко, но настойчиво тянула его обратно — к реальности, к ней. Его взгляд не отлипал от их переплетённых пальцев, от того, как её маленькая рука так естественно лежала в его большой, дрожащей ладони. Это было похоже на чудо. На маленькое, хрупкое чудо, которое он, казалось, вот-вот разобьёт своей неловкостью. От этой мысли внутри всё холодело, но тепло от её пальцев пробивалось сквозь страх, заставляя сердце биться чаще, болезненнее, но с надеждой. Он не знал, что ему делать, но знал одно, он не хотел, чтобы она отпускала его руку.    Они вошли в «Вечер», и привычный запах кофе ударил в нос, смешиваясь с терпким ароматом выпечки. Феликс моргнул, привыкая к тёплому, жёлтому свету.     Кристин выбрала столик в углу, тот самый, где она сидела в прошлый раз, спиной к стене, лицом к входу. Словно она всегда была готова к его появлению. Словно ждала.   Она села напротив. Положила на стол меню, но не открыла его. Просто смотрела на него в упор.   Феликс почувствовал себя кроликом, попавшим в свет фар. Её взгляд был спокойным, выжидающим, и в нём не было той привычной насмешки. Только вопрос, который она даже не задавала вслух: «Ну?»   Он утонул в своих мыслях. Как струна, натянутая до предела. Как код, в котором он искал ошибку, но не мог найти. Что сказать? Что она от него хочет? Почему она просто не развернётся и не уйдёт, как сделал бы любой нормальный человек? Зачем она всё ещё здесь? Зачем смотрит на него так, будто он стоит того, чтобы ждать? — Ну, — сказала Кристин.   Он поднял глаза, и взгляд его был пустым, почти испуганным. — Что? — переспросил он. — Ты собираешься заказывать? — она кивнула на меню, которое так и лежало перед ним. — Или ты решил голодать дальше?   В её голосе появилась привычная колкость, которая, как ни странно, подействовала на него успокаивающе. Он выдохнул, почти с облегчением. Сарказм - вот его территория. Он умеет играть в эту игру. С ней - тем более. — А ты что, будешь платить? — парировал он, приподнимая бровь. — Тогда я закажу всё меню. Чтобы ты заодно проверила, как я могу есть. — Прямо как с голодного края? — Кристин усмехнулась, но в глазах мелькнул огонёк. — Ладно, Кролик, давай. Проверю твои возможности. Только если лопнешь, я не буду вызывать скорую, так как все деньги потрачу на пропитание одного очень глупого кролика. — Ужасная ты. — Ну, прости, какая есть. Правда, забавно, ты пытаешься казаться крутым и невозмутимым, но я вижу, как ты нервно перелистываешь меню. Не хочешь рассказывать, что у тебя в голове?    Он замер. Внутри вспыхнула защитная реакция, но он не дал ей выплеснуться в колкость. Слишком устал. Слишком хотел просто быть здесь, с ней. — Я закажу то же, что и ты, — сказал он, закрывая меню. — Мне надоело выбирать. — Трусишка, — фыркнула она, и он снова усмехнулся.   Пока ждали еду, они говорили ни о чём. О работе, о кофе, о том, что за окном снова начинается дождь. Он смеялся над её шутками, и впервые за долгое время его смех был настоящим, а не натянутым. Мысли о Помни отступили, и Феликс вдруг понял: она ушла. По-настоящему. Не в том смысле, что перестала сниться или исчезла из воспоминаний. Она ушла из него. Из той части души, где он держал её мёртвой хваткой, боясь отпустить. Она больше не стояла у озера спиной к нему. Она просто... перестала быть там. Потому что сама захотела. Потому что отпустила его, чтобы он мог идти дальше. И это осознание ударило не болью, а странным, горьковатым облегчением. Но когда взгляд Кристин стал серьёзнее, а улыбка сползла с её губ, он замер. Сердце пропустило удар. В груди снова стало тесно. — «Она скажет что-то важное. То, что я должен услышать. То, чего я боюсь. И тогда всё изменится». — Кролик, — начала она, и голос её звучал тихо, но твёрдо. — Ты сегодня пришёл. Это было... неожиданно. Я рада, что ты здесь. Но я не могу делать вид, что ничего не случилось. Ты исчез на неделю. Не отвечал на сообщения. И я, знаешь, не девочка подросток, которая будет сидеть и ждать, пока ты соизволишь появиться.   Феликс молчал. Он смотрел на неё, и в его голове метались обрывки мыслей, которые он не мог собрать в единое целое. Он хотел сказать ей, что боялся. Что думал, что она исчезнет. Что он не знает, как быть с ней, с Кристин, когда его прошлое всё ещё тянет его вниз. Но слова не шли.   Она продолжала, и в её голосе проступала боль: — Я не знаю, что у тебя в голове. Я не знаю, кто тот человек, которого ты ищешь во мне. Но я - не он. Я - Кристин. Я хочу быть рядом. Но я не буду бегать за тобой. Я не буду ждать, пока ты соизволишь заметить меня. В следующий раз, я уйду. И не развернусь.    Слова ударили его, как пощёчина. Он смотрел на неё, и внутри разрывался от желания сказать ей правду, всё, что он чувствует. Но он не умел. Он не умел говорить о чувствах, потому что привык их прятать. Он чувствовал, как её слова врезались в его защиту, и это было страшно и неправильно. Но он понял главное: она не сдаётся. Она предлагает ему шанс, но на своих условиях. Или он пытается, или теряет её навсегда.    Он хотел сказать что-то, но его голос сел, и он лишь кивнул. Опустил взгляд на стол и почувствовал, как её рука коснулась его ладони. Легко, почти невесомо. И снова, то же тепло. То же чувство, что он не один.    Когда принесли еду, Кристин, словно чувствуя, что этот разговор - слишком тяжёлый груз для них обоих, тактично сменила тему. Она улыбнулась ему, и в её глазах снова зажглась та искра, что он успел полюбить. — Ты меня понял? — спросила она и в голосе её была сталь, тёплая, но непоколебимая. — Ты мне очень дорог, Кролик. Я не знаю, как за такой короткий промежуток времени, но я привязалась. Я хочу, чтобы ты был рядом. Но бегать я не буду, только плечом к плечу.   Феликс смотрел на неё, и ему казалось, что его сердце сейчас выскочит из груди. Он хотел сказать ей, что не хочет, чтобы она уходила. Что она - единственный свет, который у него есть. Но он сам этого ещё не понял или не хотел понимать. Поэтому он лишь сжал её руку в ответ и кивнул. Внутри него закипало что-то новое - чувство, которое он не мог назвать, но которое давало ему силы. — Давай поедим, — сказала она, и её голос был мягче, чем прежде. — Ты обещал, что не сбежишь хотя бы пока не доешь.   Оставшаяся часть вечера прошла в тихой, тёплой атмосфере. Они ели почти молча, иногда обмениваясь короткими фразами, и это молчание было не тем, давящим, от которого хотелось кричать. Оно было спокойным. Уютным. Как в тот раз, на набережной, когда они сидели на старом пирсе и смотрели на чёрную воду. Как будто они уже не были чужими людьми, а двумя половинками, которые наконец-то нашли друг друга. — Кролик, — Кристин взглянула на телефон и поморщилась, — мне пора. Он почувствовал, как в груди снова зашевелился страх. Рука сама сжала бубенчик в кармане. — Так рано? — Уже почти девять, — она поднялась, накидывая пальто. — И у меня дела. — Дела, — повторил он, и в голосе проскользнула та самая колючая нотка, которую он ненавидел в себе. — По вторникам. Всегда. Она усмехнулась, но не обиделась. — Ты ревнуешь, Кролик? — Нет, — соврал он слишком быстро. — Просто интересно. Кристин замерла на секунду, но её лицо осталось спокойным. Она усмехнулась, отводя взгляд. — Это моя маленькая тайна, Кролик. И я её тебе пока не раскрою. — Почему? — Потому что ты ещё не заслужил, — сказала она, и в голосе её послышалась мягкая насмешка. — Ты только что пообещал, что не сбежишь. Вот и докажи. Проживи неделю без исчезновений. А там, глядишь, я и расскажу. — Я не убегу, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая решимость, что она на мгновение подняла на него глаза. — Посмотрим, — ответила она.   К их столику подошёл официант и протянул счёт с терминалом. Кристин начала копаться в сумке, нашаривая карту, но Феликс опередил её. Он поднялся со стула, протянул свою карту к терминалу и с лёгкой усмешкой посмотрел на неё.    Кристин застыла.   Её глаза широко раскрылись. Она явно не ожидала, что этот хмурый и вечно уставший парень, который ещё полчаса назад не мог выговорить ни слова, сейчас оплатит их счёт. — Ты... — начала она, но он перебил её: — Ну а как, — он пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Нельзя же вечно сидеть у тебя на шее. Или ты думала, я только умею выглядеть как бомж и ждать, пока меня покормят?   Она смотрела на него, и её лицо выражало шок и нежность одновременно. Она покачала головой и, когда он поднялся и направился к выходу, попятилась за ним, будто не веря, что это происходит.   На улице холодный ветер встретил их, и Кристин, застегнув пальто, повернулась к нему. — Ну, ты даёшь, — сказала она, улыбаясь. — Джентльмен, Кролик. Прямо сюрприз. — А то, — ответил он, пряча улыбку. — Но я же джентльмен. И джентльмену, знаешь ли, не пристало оставлять даму с тайнами. И всё-таки, что за дела по вторникам? Неужели какие-то тёмные делишки, о которых нельзя говорить?   Она захихикала. Нервно, но искренне. Поднесла руки к лицу, пряча улыбку. — Ты невыносим, — сказала она сквозь смех. — Но нет, Кролик. Я тебе уже сказала условия. — Я не пропаду, — сказал он, и в голосе его снова прозвучала твёрдость.   Они стояли друг напротив друга. Холодный ветер трепал её волосы, и она снова сдувала ту самую прядь. Феликс смотрел на неё и чувствовал, как в груди бушует буря из вопросов. Что сделать? Пожать ей руку? Обнять? Или... Как поступить, чтобы не спугнуть её? Он не знал, и внутри него всё дрожало от нерешительности.   Его мысли прервало лёгкое прикосновение. Кристин взяла его руки в свои. Он вздрогнул. Внутри него всё тряслось, не от страха, а от её близости. Она почувствовала эту дрожь и, улыбнувшись, начала трясти его руки в такт, игриво, как делают маленькие дети, когда прощаются. — Пока-пока, — сказала она, и в голосе её слышалась нежность.   Феликс застыл в ступоре. Он не мог пошевелиться. Он смотрел, как она трясёт его руки, и не понимал, что происходит. Но внутри него разливалось тепло — непривычное, странное, как и само прощание, но такое правильное.   Кристин заметила его замешательство. Она остановилась, отпустила его руки и, всё ещё улыбаясь, сказала: — Ну не всё же сразу, глупый кролик.   Её пальцы скользнули по его ладоням, и Феликс почувствовал, как холодный ветер коснулся его кожи там, где только что было её тепло. Он хотел снова схватить её за руку, но она уже развернулась и ушла, лёгкой, быстрой походкой, не оборачиваясь. Он смотрел ей вслед и чувствовал пустоту на своих ладонях, но в груди было тепло.   Он развернулся и пошёл домой.   И весь путь до квартиры он сиял. Буквально светился изнутри. Ему было хорошо, несмотря на пустой кошелёк, который, он знал, аукнется ему завтра. Но сейчас он шёл и улыбался — впервые за долгое время по-настоящему. Не натянуто, не через силу. Он шёл по мокрой улице, под серым небом, и ему казалось, что лето наступило только для него. Ему было хорошо.   А в это время Кристин сидела в уютном кабинете, на диване, поджав ноги. Она смотрела на Анну Сергеевну, которая, отложив блокнот, внимательно изучала её лицо. — Ну как ты себя чувствуешь? — спросила психолог, и в её голосе звучала мягкая забота.   Кристин замолчала. Её взгляд стал мягче, почти мечтательным. Она смотрела в окно, на серое небо, и в её глазах отражался свет, который она, казалось, нашла внутри себя. В кабинете было тихо, только тикали часы на стене, отмеряя секунды, которые складывались в минуты, а минуты — в часы новой, неизведанной жизни. — Хорошо.