Часть 4

Ашриэль вздрогнул, услышав, как в кабинет кто-то вошел. Он был слегка дезориентирован из-за липкой дремы, все еще обволакивающей мозг, и только поэтому не подскочил, молниеносно вытаскивая кинжал из верхнего ящика стола. Нет, он замер в неудобной позе, чувствуя, как затекшие руки сводит выкручивающим жилы спазмом, как плечи в объятиях рубашки наливаются свинцовой тяжестью. Время растянулось, превратив секунды в мучительные недели, изматывающие, утекающие по капле, пока Карн боялся даже моргнуть, лишь бы не спугнуть. Даже заспанный и уставший, время он определял с хирургической точностью. Около трех, ночь еще не закончилась, но сама тьма подначивала совершить глупость, сделать неосторожный шаг, упасть в объятия, быть обезоруживающе честным, даже если завтра сгоришь от стыда. И, видимо, Лирен Аверрис поддалась этой магии — только она могла прокрасться в кабинет начальника в неурочный час, когда реальность кажется зыбкой как дым. Ашриэль должен был вскочить, накричать, пригрозить наказанием или расправой, но он не двигался. Не мог — или не хотел. Весь обратился в слух, терзаясь непрошенным любопытством — что, собственно, сеньорита здесь забыла? Снова попытается убить? Обокрасть? Навредить? Или?... О последнем Карн, едва овладевший телом, старался не думать. Лишенный зрения, он мог лишь догадываться, чем Лирен занимается в кабинете, едва освещенным настольной лампой — кажется, она долго стояла на пороге — хотелось бы, чтобы от стыда сгорала, осознавая последствия необдуманных решений. Хотя о чем это Ашриэль, Лирен и муки совести — понятия несовместимые. Потом подошла ближе — от пристального взгляда у Карна зачесалась макушка. Что она там высматривала — рога, запутавшийся в волосах нимб или терновый венец мученика, впившийся в лоб шипами-пиками? Внезапно Ашриэль почувствовал прикосновение. Сквозь стиснутые зубы вырвался едва слышный вдох — она, желанная, невозможная, зарылась в волосы, гладя, пропуская пряди между пальцев, нежно, до боли в сердце, едва-едва, боясь быть застигнутой — или надеясь на это. Тишину нарушало только бешеное сердцебиение, переходящее на галоп, и дыхание Карна, не справляющегося, что не в силах притвориться, чувствуя ее так близко — впервые, не в мечтах, не в сладострастном бреду, а тут, во мраке, где едкий воздух выжигает легкие. Отчаянное желание пошевелиться, разрушить, выпрямиться боролось со страхом выдать себя — прекратить сладостную пытку, отстраниться, разорвать связь, оттолкнуть, лишиться еще секунды наслаждения, окутавшего в головы до ног нервным тиком и плохо скрываемой дрожью. Но Лирен его опередила — отдернула руку, заставив почувствовать холод там, где мгновение назад было тепло, жар, надежда, чувство, связь. Боль острой иглой кольнула под лопаткой, заставляя зажмуриться. Больше ждать никак — превозмогая спазм, Карн заставил себя медленно разжать сведенные руки и расслабить напряженные плечи. Когда Лирен попыталась отстраниться, чтобы уйти навсегда, пальцы молниеносно сомкнулись на ее запястье. — Не так быстро, сеньорита Аверрис. Аверрис было рванулась, пытаясь высвободить руку, прекратить контакт тела с телом, отбежать к двери и скрыться в пустоте комнат. Но Карн держал намертво — почти больно, оставляя следы, оборачиваясь кандалами, извиваясь канатом. — Что ты делаешь? — прохрипел Ашриэль. Он едва не задыхался и радовался полумраку — так Лирен точно не увидит, чего ему стоила ее маленькая вольность. Аверрис стушевалась: ее поймали на месте преступления — с поличным, унизительно и обидно. Стыд обжег горло — будто она была девчонкой, подарившей мальчику первое чувство, а тот лишь посмотрел недоуменно, так, что лучше бы обсмеял, тыкая пальцем, чем это непонимание, жалящее в грудь. — Отпусти, — рыкнула, с напором, почти злясь. — Ты делаешь мне больно. Ашриэль слегка ослабил путы, но не отпустил, на миллиметр притягивая ближе — не настолько доверял себе, чтобы прижать, отстраниться не сможет, как бы не хотелось. — Я повторюсь — что вы, сеньорита Аверрис, делаете в моем кабинете посреди ночи? — сорвался на официальный тон, защищаясь, прикрываясь броней из полных имен, титулов и этикета. Лирен прищурилась, больше не вырываясь — наоборот, приближаясь, почти щека к щеке, выплевывая слова в лицо. — Не верю, что ты не понимаешь. Что, хваленый умник из Магистериума не видит дальше собственного носа? Ставлю сто соларов на то, что ты сейчас активно шевелишь шестеренками, пытаясь понять, что же я у тебя стянула. Ашриэль не отвел глаз — наоборот, впился в лицо, оглаживая, притягивая к столу. Внутри что-то жгло, как выскользнувший из печи уголек, угодивший на ковер и оставивший расползающееся черное пятно. Он знал, что придется быть жестоким, выплюнуть слова-стрелы, хотя надеялся никогда не ранить, не причинять вред, не бить туда, где тонко и рвется, не видеть, как глаза напротив наполняются влагой от едва сдерживаемого крика. Никогда не делать больно женщине, проросшей красной нитью сквозь истерзанное сердце, изменчивой, воодушевляющей, любимой. Придется. — Я всё понимаю, Лирен. И точно знаю, что ты должна прекратить. — В смысле — прекратить? — Аверрис зло усмехнулась, придвигаясь, почти вплотную. Это была бы едва не ласка — если бы Карн не вонзил ей кинжал в сердце. — Словно это моя прихоть, нравится — привязываюсь, нет — рву. Да на себя посмотри, командир, ты же сам хочешь. Или напомнить, что было тогда, на корабле? — Да, — внезапно решил быть честным, сдаться правде, которую, не утаить, как иглу в кремовом пирожном, да и нужно ли? — Да, я хочу. И именно поэтому говорю тебе нет. Мне жаль, но у нас никогда ничего не получится. Лучше отступить сейчас, пока не разорвало на куски. Дальше будет только больнее. — Почему не получится? — прошептала сбитым голосом, оглушенная признанием-или-приговором. — Потому что ты так решил? — Думай так, если тебе будет легче. Я просто не могу. Не могу на это пойти, — Ашриэль на секунду зажмурился, и лицо исказила гримаса муки: кто-то сжал его сердце в стальной капкан, прорываясь клещами так глубоко, что боль стала жизнью — или жизнь болью. — Прости меня, если сможешь. Пожалуйста. Вот так просто. Прости. Прости за то, что уничтожил. Прости, что превратил твою вполне сносную жизнь в лихорадочную пытку, где не знаешь, этот штырь, ввинчивающийся в тело — последний, или будут еще. Прости, что так и не дотронулся до тебя, понимая — жаждешь, с ума сходишь, сгораешь как спичка, но отказываясь — потому что так решил. Лирен, ведомая злостью, качнулась вперед — нависая, приближаясь, ведомая импульсом, пульсирующим в висках. Почти-поцелуй, почти-касание, почти-нежность — чтобы заставить его замолчать. Чтобы заткнуть хоть на мгновение, и больше не слышать жестоких слов. Чтобы обмануть судьбу и притвориться, что пропасти между ними не существует — замотать головой, отказываясь признавать очевидное. Придумать, что не было ни этого разговора, ни ни того, на палубе, ни сцены в каюте, сбившей Лирен с ног. Но Карн резко отстранился, почти оттолкнул ее, отверг губы, мазнувшие по щеке горячей полосой. — Не надо, Лирен, — повторил, заплетающимся языком, еле ворочая, забывая. — Я прошу тебя. Давай вернемся туда, откуда начали — к презрению, недоверию или равнодушию, выбирай сама. Ненавидь меня, огрызайся, груби, желай сдохнуть. Только не люби — я этого не стою. Лирен замерла, будто с размаху врезалась в бетонную стену. Она подняла глаза и увидела напротив непоколебимую уверенность. Он правда верил в сказанное, ни на секунду не сомневаясь, не притворялся, не прикидывался, оборачивая отказ в шелка лести. Что бы не скрывалось в омуте Карна — издевка, благородный порыв, честная сделка — к делу он подходил с фанатичной решимостью человека, выбирающего смерть, но не предательство. — Я желаю тебе добра, Лирен, даже если сейчас все кажется совсем иным. Именно поэтому я не дам тебе совершить ошибку. Не хочу, чтобы неизбежный плохой конец сломал тебя окончательно. — Решил поиграть в благородство? — зло выплюнула Лирен. — Сейчас расплачусь. Наверное, небеса разверзнутся, ведь сам Ашриэль Карн оказал мне милость! Да ты просто трус. Трус! Боишься быть живым: вдруг окажется, что это тебе нравится куда больше, чем скорбеть, завернувшись в черное кружево. Ашриэль едва не покачнулся от удара, прижимая руку к груди, там, где жглось кольцо, вплавленное в тело. Конечно, Лирен была права, права во всем. Но что толку? Некоторые люди не рождены для любви, с этим ничего не поделать. Пусть Лирен ходит вокруг, но не рядом — недовольная, злая, язвительная, но чужая. Лучше так. — Ты все делаешь правильно, Лирен, — выдавил, отступая дальше. — Ненавидь меня. Называй трусом, брюзгой, занудой, ублюдком, машиной, дьяволом, проклятьем. Кем угодно, мажь черной краской, да погуще, я позволю тебе все. Только ни на что не надейся, прошу. Не стоит. Аверрис смотрела на Карна так, словно видела впервые, пыталась соотнести человека перед собой с тем, кого хотела — и не могла. Не могла поверить, то Ашриэль способен на такую холодную, расчетливую жестокость. И даже не к ней — к самому себе. — Дело в твоей жене? Я права? Ашриэля передернуло — он явственно ощутил холодную длань смерти на плече, сжимающую, забирающуюся под одежду, напоминающую — я здесь, всегда рядом. Он попытался стряхнуть оцепенение, дернуться, но мышцы не слушались, скованные могильным холодом. Смерть стояла за спиной, следовала по пятам, маяча мрачным предвестником, цепляя заточенной косой. — Нет, — выдохнул Ашриэль, отворачиваясь. — Дело не в ней. Это все я — только я. Он зажмурился, втягивая голову, пытаясь спрятаться от ледяного касания, которое пробирало до самых костей. — Я хочу знать только одно. Ответь честно, пожалуйста, — попросила Лирен, чувствуя, что силы утекают, еще минута — и распластается на полу, лишенная воли. — Ты тоже это чувствуешь? Ашриэль хотел порывисто приблизиться, коснуться щеки, утешить, но вовремя одернул, словно прикосновенье могло жалить, заражать, отравлять — почти видел, как ее светлая кожа покрывается трупными пятнами. Иногда любить — значит оттолкнуть, иногда спасти — значит предать. — Я не дам того, что ты ищешь. Но... — Ашриэль набрал побольше воздуха в грудь, задыхаясь, едва не хватаясь за горло, стянутое веревкой сомнений. — Да, конечно, да. — Тогда... — Лирен подошла к Ашриэлю, порывисто, быстро, знала, промедлит — убежит, утечет как вода сквозь пальцы, скроется во тьме, мазнув силуэтом на прощанье по глазным яблокам. — Сделай для меня кое-что напоследок. В качестве подарка для женщины, с которой тебя никогда и ничего не будет связывать. Карн поднял взгляд, удивленный — или нет, твердо знающий, о чем Аверрис просит — бесстыдная, плюющая на все законы и приличия, обжигающая, льющаяся ядом по венам, и такая притягательная — не отойти, не отказать, не осмелиться. Он все понимал, но стоял завороженный, как змея, танцующая под дудку фокусника, проклинающая свою слабость и податливость, но все равно стремящаяся на зов. — О чем ты? — хотел звучать уверенно, я взрослый мужчина, давай не будем играть в игры, это плохо закончится, уважай мое решение, но вылетел только неуверенный писк щенка, над которым занесли руку — для удара или ласки, одинаково страшно. Аверрис потопталась на месте, пораженная внезапной робостью, но назло себе — всему миру назло — сделала шаг вперед, почти касаясь грудью его рубашки. — Ты знаешь, — протянула, облизав губы. Конечно, он знал — давно, с того вечера на корабле, с первой стычки, первого взгляда, оставившего пылающий след в его закованной в сталь броне. Знал, что не оставит в покое — добьется, растерзает, как пес брошенный шмат мяса, лихорадочно тряся пастью, не оставит даже призрачного шанса спастись, отстать, сбежать от бешено клацающих клыков. Видимо, Лирен Аверрис удовлетворит только один финал — безвременная и мучительная смерть Ашриэля Карна. Справедливо. — Если ты о чем-то просишь, то хотя бы наберись смелости сказать об этом вслух. Карн ляпнул, сам не понимая — зачем. Чтобы потянуть время? Услышать желаемое, кровь-из-носу, из её уст, раз и навсегда, не сделать вид, что показалось, привиделось, приснилось? Или чтобы Лирен наконец опомнилась, осознала, что творит, выбежала из кабинета и его жизни, оставив наедине с тишиной, единственным палачом и союзником? — Считаешь, что это мне недостает смелости, Ашриэль? — прошипела, раззадоренная, и ярость смешивалась с желанием, выплескиваясь изо рта кипятком, обжигая до кости, заставляя кожу краснеть, пузыриться и покрываться волдырями. — Ну, будь по твоему. Лирен выпрямилась и взяла его за подбородок — нагло, грубо, рывком, будто Карн был нашкодившим мальчишкой, а она — строгой гувернанткой, уставшей от глупых отговорок. Ашриэль поморщился, но она не отпускала — впилась пальцами в челюсть, терпеть, не моргать, не прятать глаза. — Поцелуй меня, Ашриэль Карн, — выплюнула в лицо, и каждое слово как пощечина — звонкая, смачная, оставляющая след. — Притворись, что я — единственное, что тебе нужно. Поцелуй до посиневших губ, полуобморока, царапин на шее — чтобы мне было что вспоминать холодными ночами. Мужчина покачнулся, но уцепился за глаза, видевшие насквозь — всего, до самого дна, с виной, гноящейся под ребрами, вечным «нет», въевшимся в подкорку, глупой, нелепой, никому не нужной нежностью. И что ему теперь делать? Как приказать себе не хотеть? Как заставить сердце не выскакивать из груди каждый раз, когда она так близко? Как убедить руки не тянуться — к волосам, щеке, дурацкой родинке у виска, глазам, губам, груди, сердцу? — Я не могу. Ты же знаешь, что не могу. — Нет, я думаю, что все ты можешь, — прошептала Аверрис, придвигаясь так, что вот-вот сольется с ним в одного, — и можешь прекрасно. Просто умело прикидываешься. Карн стоял, измученный, проклиная свою слабость, мягкотелость, любовь, что как чума, разъедала изнутри, не оставляя ни шанса, ни надежды, ни пути к отступлению. Руки — предатели, малодушные, уставшие от запретов, крутящихся рефреном, — потянулись вперед, как приговоренный к казни тянется к последней сигарете — уже не важно, все равно, гори синим пламенем. Одна скользнула на затылок — пальцы скрылись в волосах, сжались, притягивая ближе, без спроса, иначе разорвет грудную клетку, выплюнет сердце к ногам. Вторая легла на талию, чувствуя, как тело вздрагивает. — Лирен, все что угодно, но не это, — выдохнул, чувствуя, еще секунда — и взорвется, набросится, как кровожадный хищник, искромсает так, что не узнать, придется собирать по кусочкам, сшивать, склеивать, да получится ли, нет, никогда. — Обещаю, что твоя честь не пострадает, — протянула нараспев, упиваясь своим превосходством, цепляясь за него, пока не засосало в омут, не увлекло в водоворот, не закружило так, что не выплыть, не выпутаться, не отцепиться от манящего «хочу» — хочу, но нельзя, надо, но не выходит. Карн смотрел на Лирен — на губы, с которых срывались фразы, обжигающие, как кислота, разъедающие остатки самоконтроля, на глаза, в которых плескалось безумие — или отчаяние, или любовь, кто разберет, когда смешалось в кровоточащее варево. Смотрел — и понимал: она не отступит. Ни за что. Никогда. Даже если Ашриэль вытолкает взашей, запрет дверь, сбежит на край света — она найдет, добьет, скрутит. — Зачем тебе это? — спросил хрипло, сам не зная, что хочет услышать — правду или очередную ложь, в которую легко завернуться, как в одеяло, и закрыть глаза, спрятаться, укрыться. — Мы никогда не будем вместе. Ты это знаешь. Слова упали между ними, как гильотина — тяжелые, бесповоротные, оставляющие после себя липкий смог, нечем дышать. — Знаю, — Лирен улыбнулась, будто не о её сердце речь, и не её душу выворачивают наизнанку, отрезать, выжечь, забыть. — Но неужели ты откажешь мне в таком пустяке? Станет легче. А то ты такой напряженный… нам ведь не нужно, чтобы ты сорвался с цепи? Карн чувствовал, как холодная длань сжимает горло — нет, не смерть, страх — перед жизнью, тем, что будет после, когда останутся только они, вдвоем, в выматывающей, такой желанной и невозможной близости. Внутри кричало — откажись, оттолкни, уйди сам, не дай ей — не дай себе, пути назад не будет, не будет оправданий, лжи, такой удобной, спасительной, привычной. Кричало, захлебываясь отчаянием и страхом, вдруг послушает, сдастся, шагнет в пропасть, рухнет, разобьется, рассыплется. Кричало, а тело снова тянулось — тянулось, чтобы взять, погрузиться, забыться, сгореть. Пустяк? Слово впилось под кожу, застряло между ребер, заскреблось изнутри когтями — пустяк, она сказала пустяк, словно не просила вырвать кусок плоти, не заживет никогда. Всего-то поцелуй, легкое движение — и всё, конец, финал, точка, расходимся по углам и притворяемся, что ничего не было. Пустяк. Хотелось то ли ударить, то ли упасть на колени, — и где-то глубоко, там, где прятал, что боялся показать, пульсировало одно-единственное, выматывающее, убивающее: а что, если она права? Что, если правда станет легче? Лирен стояла перед ним — растрепанная, с припухшими губами, со следами на запястьях, — и смотрела так, будто Ашриэль уже сделал выбор. Будто у него вообще был выбор. — Ты выкручиваешь мне руки. Это нечестно. Лирен не ответила. Усмехнулась — криво, одними уголками, — и сама сократила расстояние, вжимаясь, опрокидывая, заставляя забыть, где кончается, где граница стирается, исчезает, превращается в пыль. — А мучить меня — это честно? — выдохнула в лицо, и голос дрогнул — впервые за ночь, так, что внутри оборвалось, рассыпалось, потому что Лирен Аверрис не просила, не плакала, не жаловалась — только огрызалась, колола, била наотмашь, а тут этот надлом, и хочется сдохнуть, лишь бы не слышать, не видеть, не знать, что это он — он довел до такого. Карн не выдержал — руки дернулись сами, притянули, вжали, смяли сантиметры между, не спрашивая разрешения, не слушая голос в голове, еще сипевший нельзя-отойди-спаси-пока-не-поздно, потому что внутри ничего не осталось — сплошная кровоточащая рана. Хотелось только одного: чтобы она не уходила, осталась или добила уже, не мучила, не ждала, не смотрела так, будто он единственный, кто спасет, — или разрушит, одинаково, когда в голове сплошная каша из хочу и нельзя, умри и живи, люблю и ненавижу. Губы встретились — ударом, столкновением, долгой мучительной борьбой, не прикрыться, не отмахнуться, не спрятаться, когда она вот так смотрит, дышит, вжимается. Пальцы в волосах — жестко, почти до боли, не давая передумать, вырваться, сбежать, потому что если сбежит сейчас — не сможет, рассыплется, сгниет заживо. Ногти — сквозь ткань, слои сомнений, стены, разумные доводы — больно, правильно и так сладко, потому что это Лирен, та, что умеет ранить, разносить к чертям и плавиться в руках, оседая на пальцах, не собрать потом, не склеить, не сделать вид, что не рухнул, не рассыпался, не сгорел в поцелуе. Лирен чувствует тяжесть дыхания, дрожь, не скрыть, бьющее в горле сердце, не помнить, не думать. И ей нравится. Аверрис отвечает — не играя, не пытаясь победить, позволяя напирать, сдаваясь, побуду слабой, не жалко. Карн вжимает в себя сильнее — не думая, не просчитывая, не боясь сломать, потому что она не сломается, она — бесстыжая, невозможная, пробравшаяся под кожу и застрявшая там, как заноза, не вытащить, загноится, напоминая, мучая, беспокоя. Поцелуй — не драка уже, не борьба, что-то большее, чем они оба. Руки скользят выше — по спине, лопаткам, шее, сходятся на затылке, тянут, запрокидывая голову, открывая шею, ключицы, бьющуюся жилку, что так хочется прикусить, оставить след, пометить. Пусть, пусть помнит, знает, что это было по-настоящему, не приснилось, не привиделось. Пальцы скребут по спине, оставляя полосы — и Ашриэль чувствует каждую, и горько, и упоительно, и хочется еще, сильнее, глубже, чтобы оставила свой след, метку, чтобы просыпался и чувствовал: она была здесь, она не отпускает, она — его. Слова кончились, остались только губы, зубы, бешеное, сбивчивое дыхание, которым обмениваются, как поцелуями-ударами, больше никогда не прикоснутся, не скажут, не успеют, последний шанс. Пальцы расстегивают пуговицы на его рубашке — одну, другую, третью, — и ткань сползает с плеч, открывая кожу, бледную, горячую, покрытую мурашками. Лирен проводит ладонями по груди — нежно? нет, требовательно, изучая, запоминая, чувствуя, как мужчина вздрагивает, как сбивается дыхание, мышцы напрягаются, готовые либо к удару, либо к близости — он и сам уже не понимает. Губы следуют за руками — ниже, по груди, ребрам, языком по впадине живота, ниже, к пуговице брюк. Ашриэль замирает, не моргает, не смеет шелохнуться, еще секунда, — и возьмет, прямо здесь, на полу, на столе, какая к черту разница, лишь бы провалиться в нее, забыться, утонуть. Стонет — не сдерживаясь, потому что нет сил, незачем, не для кого притворяться, только она, только здесь, только сейчас и больше никогда. Нельзя. Еле дыша, Ашриэль перехватывает запястья — резко, отчаянно, в последнюю секунду, когда еще можно, пальцы смыкаются — стальные, не разжать, не вырваться, не освободиться. — Лирен, — выдыхает, и это не имя — крик, мольба, просьба, дальше — точка невозврата, дальше — только падать, разбиваться, тонуть. — Не надо. Я прошу тебя, не надо. Аверрис замирает — не сразу, пальцы сжимают плечи, трутся, не хотят отпускать, понимать, почему он снова, опять, в который раз, ранит, пронзая два сердца за раз, играючи, будто чувства для него — шутка, поиграл и выбросил. — Не надо, — повторяет, и голос садится, превращается в хрип, шепот, слабость, что течет по венам с кровью, отравляя всё, яд, плавится в мозгу, распространяясь. — Пожалуйста. Лирен... — Конечно, — выдыхает наконец, и отстраняется, улыбается, словно только что какую-то шалость совершила, позабавилась, а вовсе не упала в болото вниз головой, увязая, захлебываясь, камнем на дно. — Спасибо за подарок, Ашриэль. Думаю, мне пора. Разворачивается — медленно, не оглядываясь, потому что если оглянется — увидит его, бледного, с вечной складкой между бровей, и не сможет уйти. Карн умирает, ни вдохнуть, ни выдохнуть, не заставить себя окликнуть, остановить, упасть на колени, вымолить прощение, которого не заслужил, не получишь, не проси. Слушает шаги — тише, тише, тише, пока не стихают совсем, растворяются в пустоте, только бы не уходила, только бы осталась. Поцелуй меня, Ашриэль Карн. Это звучит в голове снова, снова, снова, не выключить, не перемотать, не забыть, не вытравить. Как жить теперь? Как не сломаться, как отдавать приказы, зная вкус ее кожи, помня этот судорожный выдох в шею, прикосновенье губ к животу? Ашриэль больше не верил, что совершает благо. На кой черт ему эта выдержка, которой так гордился, способность отказывать себе во всем, что делает жизнь хоть сколько-нибудь сносной, — если в итоге Лирен уходит, а он остается, и на память — лишь прикосновенье, выкрученные кишки и застрявшие в горле слезы?