Часть 6

Ашриэль и Лирен переплелись на полу, как змеи, тела слиплись — рука к руке, нога к ноге, кожа к коже. В унисон, срываясь с петли, раздирая путы, стянувшие руки, не-прикоснуться-не-дотронуться, близко, так, что дыхание одно, общее, мало, хватают ртом, будто карпы, прибило к берегу. И все же нет ничего острее этой долгожданной близости — не должны были встретиться, никогда, портовые крысы, мы-одной-крови, но пересеклись, запутались, вовек узел не разорвать. Горят, пылают, отданные страсти на съедение, кем они были до — потерянными, измученными? Теперь обретенные, отчаянные и надеющиеся, что все это не зря. Не зря Ашриэль Карн и Лирен Аверрис встретились в грязной подворотне, в луже нечистот, куда угодили жетон Магистериума, здравый смысл и все разумные доводы. Остались на дне, под мутной толщей, где суждено было вырасти чув-ству — больному, неправильному, или правильней многих, ты мое отражение, я твоя слабость. Им нельзя быть порознь, и вместе нельзя, но хочется, до жути, смять в объятиях, прикоснуться, задышать в плечо, прекратив бессмысленный бег. И как быть теперь, если отойдешь на полшага — сразу боль, кулак в открытую рану, разрывает, как мясную тушу в руках садиста, нет сил, я не вынесу, не уходи? Об этом они подумают позже. Сейчас Лирен сверху, трется, ластится, играется с добычей, но нет-нет, да поддается, льнет к рукам, я конечно ничейная, но погладь еще, не жадничай. Ткань мешает, раздражает, хочется содрать ее к черту, кое-как путаясь в штанинах, лишь бы ближе, обнаженной, к нему. Ашриэль вторит — впивается пальцами в бедра, наказывая — кого? — пытается удержать или удержаться сам, будто под ногами — бездна. За маской педанта вдруг проступает жадный до ласк мальчишка, растерянный, почти юный, забывшийся в близости, вот здесь, да, сильнее, еще, еще. Лирен не медлит, когда дело касается его — невыносимого, жестокого, поломанного, но такого живого. Слишком долго хотела, слишком долго ждала. Еще чуть-чуть — и она просто не выдержит, поэтому нехотя размыкает объятие — всего на секунду, чтобы стянуть брюки, прилипшие к разгоряченной коже. — Позволь мне, — говорит Ашриэль, наблюдая за безуспешными попытками Лирен выпутаться из ткани. Он приподнимается на локтях и смотрит так пристально, будто пытается заглянуть под кожу, до сих пор не понимает, что Аверрис в нем нашла, не верит, дрожит испуганно. Убирает с ее лица прядь волос — осторожно, почти невесомо, и от этой нежности у Лирен все внутри сжимается в узелок. Прикосновение ощущается почти болезненно — будто он без спроса забрался под ребра, и хозяйничает там, довольный, дотрагивается, ныряет, тонет. Шорох, приподнятые ягодицы, спущенная ткань — и вот Лирен обнаженная. Не голая, нет, голая она давно, под его взглядом, заискивающая, неловкая, отбросившая броню, не-смотри-на меня-смотри. Ашриэль от одного взгляда на ее наготу будто в ловушку попадает, опутанный в кокон веревки, еле дышит, смотрит почти растерянно, словно боится дотронуться или поверить. Едва не краснеет, робеет, как юноша, а не взрослый мужчина, давно уверенный, что знает о жизни все. — Ты такая красивая, — шепчет, запинаясь о собственный вдох, словно не понимает, как вообще оказался здесь — в этой комнате, мгновении, рядом с ней, напротив, только руку протяни. Лирен откидывается на локти и смотрит снизу вверх с таким видом, будто все равно главная. Для нее нет удовольствия слаще, чем видеть, как сеньор Карн, властный магистр, совершенно теряется, не знает, куда деть взгляд, смотрит растерянно, почти недоверчиво, будто получил что-то, чего совсем не ждал, и, честно говоря, не заслуживал. — Ты что, голую женщину никогда не видел? Если мне не изменяет память, то ты вроде как был женат. Или тебя, Ашриэль, держали на сухом пайке? — наверное, перебор, но Лирен не сдерживается, подначивает, драконит. Карн только тяжело выдыхает — хорошо еще ощущения не просит сравнить, ведь знает, что победит — просто потому, что здесь, живая, колючая, невыносимая, заставившая босиком скакать по углям, и заставит еще, будь уверен. Ему не хочется вспоминать — только не сейчас, когда притащился, приполз, как заколдованный, к тебе, за тобой, для тебя. — Кажется, я уже говорил, что совать нос в мою личную жизнь не входит в перечень твоих обязанностей, — он зря улыбается — Лирен тут же тянется к ремню, мечтая стереть с красивого лица самодовольную ухмылку. Ткань сползает ниже, будоража, хоть Карн упорно пытается сохранить остатки самоконтроля и притвориться, будто не держится на честном слове, ощущая прикосновение ловких пальчиков, еле-еле, кровь-в-виски. Напрасно. Лирен молниеносно заваливается вперед, приземляется на колени аккурат у его бедер, цепляется за пояс, прижимает к полу, перехватывает запястья. Прижимается теснее — власть сладкая, слегка забродившее вино, скользнувшее в горло. Ашриэль дергается, но скорее из упрямства, чем всерьез пытаясь вырваться, внутри что-то ломается, сдается, но не до конца, никогда до конца. — Может, расскажешь, что именно входит в перечень моих обязанностей? — щурится, дышит тяжело. Пальцы сжимают крепко — и вырываться почему-то совсем не хочется, агония, цепь, стянувшая два больных сердца в один узел. — Беспрекословно подчиняться. Но вы, сеньорита Аверрис, слишком много себе позволяете. Видимо, я недостаточно доходчиво объяснил, чем чревато непослушание. Ашриэль дергает рукой — освобождается, потому что сама ослабляет хватку, нет боли, только азарт. За долю секунды мир переворачивается: лопатки Лирен вжимаются в холодный пол, Карн нависает сверху — тяжелый, распаленный, опасный, утонуть в этих глазах, камнем на дно, и не пожалеть ни разу. Перехватывает запястья, в замок, вторая ладонь ложится на затылок — властно, уверенно, слегка поглаживая. Ладно, пусть хотя бы несколько секунд думает, что победил. — Тебе ведь это нравится, Карн, — легонько кусает в плечо, в назидание, не дождешься, Лирен Аверрис не будет послушной. — Тебе так давно не бросали вызов... заскучал, наверное, носиться со скучными людишками в Магистериуме... Притворяться правильным... Ашриэль замирает, зрачки — черные дыры, проглотит и костей не выплюнет, уноси ноги, пока можешь, глупая. Он хочет двигаться назло — или потому, что тело умоляет, выкручивается, стонет, завязывается петлей. И двигается — целует ключицу, легко, почти невесомо, отстраняется, чтобы вернуться снова, прикусывая, обводя языком, обещая, спускается ниже, прикоснись, вот здесь, правильно. Спускается ниже — медленно, упрямо, будто дорвался до чего-то запретного и всем богам молится, лишь бы не проснуться. — Может быть. Но не думай, что ты победила. Он сдается — первый раз по-настоящему. Накрывает ртом сосок — жадно, почти собственнически, так, что Лирен вжимается затылком в пол, пробирается змеями в волосы, тянет, не зная — ближе или прочь, беги или останься, больно-сладко-невыносимо. Скользит по животу, вниз, не торопясь, обводя пупок, выпирающие косточки, мягкость бедра, там, где кожа тонкая, теряясь в запахе — гроза, ночь, что-то горькое и родное. Прикрывает глаза — трясет до искр, звездочек на изнанке век, дыханье сбивается, должно быть страшно, но хорошо, как никогда в жизни хорошо. Как зачарованный, Карн тянется ниже, несмело, будто может передумать еще, смешной. Лирен царапает, пытается удержать, но проще остановить несущийся таран, чем Карна, опьяненного страстью. Пальцы вжимаются в плечи, сдавливают, режут — не оттолкнуть, удержать, ближе, глубже, остановись, не смей, не надо — или надо, боги, надо. — Аши... — не имя, выдох, скулеж, слабая попытка восстановить контроль, падаю, падаю, но не сдаюсь, — Ашриэль... Карн замирает на секунду — вдох, выдох, сердце колотится под языком, разорвет изнутри. Лирен чувствует эти быстрые, сбивчивые удары, словно кровь разогналась до предела, и только тонкая нить, оставшаяся от выдержки, не дает ему сорваться прямо сейчас. — Неужели я нашел способ заткнуть вас, сеньорита Аверрис, — ухмыляется, прячась за остротами, но Лирен тут же осаживает, сжимает пальцы у него в волосах, предупреждающе потянув. — Похвально, похвально. Вы быстро учитесь. Ашриэль медленно юркает языком ниже, заставляя Лирен резко втянуть воздух, и будто сам теряется от этой реакции — прикрывает глаза, шумно выдыхает сквозь зубы. Ластится жадно, почти голодно, прижимая бедра крепче к полу, не давая отстраниться. Водит языком — по контуру, внутрь, сворачивая спиралью, сбивая дыхание, хочется стараться, поддаваться, не отрываться, ни за что, я сделаю все, только попроси. Еще. Снова касается — уже глубже, влажно, долго, с каким-то болезненным упорством, будто хочет стереть чужие прикосновения, тех, кто был до него. Лирен дергается, ласки становятся почти мучительными, но Карн не отступает, только хрипло выдыхает ей в кожу: — Не дергайся… Снова накрывает ртом — медленно, уже не дразня, а забирая свое. Его странная, почти болезненная настойчивость заставляет Лирен елозить по полу — ей всё труднее сопротивляться нарастающему напряжению, остановись-не-останавливайся. Прошла минута — или час, может, время и вовсе остановилось, стыдливо отвернувшись. Лирен почувствовала, как внутри натягивается струна — еще немного, и лопнет, хлестанет по ребрам, хорошо до дрожи, темнеет в глазах, так, что чувства уже не помещаются в теле, рвутся наружу всхлипами и тихим «еще». Еще чуть-чуть, и она развалится перед Карном окончательно, раскроется так, как не раскрывалась ни перед кем. А Карн вовсе не глупец. Увидит слишком много — как Аверрис ведет от него, как ей страшно хочется остаться в этих руках навсегда, стать ласковой, домашней, подчиниться. Нет. Нет, только не сейчас. Лирен, ругая себя за слабость — или гордость, что не дает поддаться, разлиться лужей на его языке — вцепилась в темную гриву, потянула Карна вверх, не давая довести до края. Едва успела, мгновение — и рассыпалась бы у него в руках, постыдно выкрикивая три слога, Аш-ри-эль. Карн шумно выдохнул ей куда-то в бедро — раздраженно, почти обиженно, лицо влажное, взгляд мутный, голодный, совершенно бессовестный. Смотрит снизу вверх, тяжело, не отрываясь, — так, что внутри снова опасно дергается, почти подташнивает, не надо, зачем. — Жестокая, — хрипло бросил он. — Думаешь, сможешь меня переиграть? — поднял голову, мокрый, злой, но ровно настолько, чтобы огонь между ними не погас. Пряди прилипли ко лбу, дыхание сбито, губы блестят, проводит по ним языком — медленно, не сводя с нее взгляда, вкусно. И кто тут после этого жестокий? — Я уже переиграла, — шепчет, почти касаясь, целуя, но нет — дразня, оттягивая, убивая. — Вы как всегда обманчиво самоуверенны, сеньорита Аверрис, — он подается наверх и в одно движение снова оказывается над. Прижимает к полу тяжестью тела, нависает, будто собирается или поцеловать, или окончательно подмять под себя. Но даже сейчас чувствует — выскользнет, не даст удержать, непокорная, ничья, а так хотелось, чтобы была его, и от этого желание вцепиться только сильнее. Лирен не отстраняется, смотрит в упор, наглая, румяная, с хитрым прищуром, будто не она только едва не разложилась на атомы, будто сердце не колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выдаст ее с головой. — А вы как всегда много болтаете, сеньор Карн. Ашриэль снова в ловушке — не целует, впивается сразу, с языком, жадно, почти зло, прикусывает губы, срывается на выдохах, и это уже не контроль — чистое безумие, не-могу-сдержаться-когда-ты-такая. Руки держат, не отпускают, натягивают, открывают шею — и он тут же, губами, зубами, жадно, собственнически, помни, безумная, кому принадлежишь — хотя бы на эту ночь. Лирен вторит — с напором, жаром, расплывающимся до края сознания, скользит ладонями по спине, ниже, вжимает ближе, не давая отстраниться. Мало, еще, слишком мало, чтобы остановиться. Лирен нарушает правила — может, из вредности, или желая отплатить той же монетой. Тянется рукой вниз, где давно ждет, жаждет, молит о прикосновении, просто вслух никогда не скажет, слишком гордый. Находит, сжимает, ведет большим пальцем — медленно, почти дразня. Чувствует, как мужчина вздрагивает, как сбивается дыхание, как трещит по швам самообладание. Идеальное, непроницаемое лицо наконец дает трещину — от него невозможно отвести взгляд, и Лирен вдруг понимает: таким он нравится ей гораздо больше. — Ты... — Ашриэль выдыхает, слишком часто, сбивчиво, не похоже на него, но как сохранить лицо, когда она... — Ты меня угробишь. — Какая жалость, — Лирен улыбается криво, не сбавляя темпа, скользя по грани. — Можешь направить жалобу в Магистериум. Как же так, несчастного сеньора-умника довели до ручки. Обязательно потребуй компенсацию за моральный ущерб, поруганную честь, все дела. Он смеется — хрипло, надломлено, и снова стонет, когда напряжение становится почти невыносимым, вот-вот сгорит., прикосновение — как пощечина, удар, обещание. — Прямо сейчас сяду... писать... рапорт... — держится, на тоненькой ниточке, что неизбежно истончается, еще пара минут — и рухнет, нелепо размахивая руками, надеясь зацепиться за что-то, но как, если вокруг пропасть, не спастись, не выбраться. — В двух... экземплярах... один тебе... на память... Лирен смеется, но хватку не ослабляет, двигает рукой, то ускоряясь, то останавливаясь, проверяет предел допустимого, как кошка лапкой. Пальцы овивают его замком, почти клетка, удовольствие такое, что в глазах рябит, пусть девушка и не сразу позволяет себе это признать. Вырвавшийся против воли Карна стон почти сбивает с ног, но Лирен удерживается, не позволяет себе ни дрожи, ни сбитого дыхания, смотрит внимательно, запоминая каждую реакцию, каждый отклик, как же ты прекрасен. — Вы, сеньорита Аверрис, — шепчет, в ухо, щекоча языком, на мгновение сам сбивается, но тут же выравнивает дыхание, удерживая контроль с упрямой настойчивостью, — забываетесь. Я здесь главный. — Сейчас? — щурится, смотрит исподлобья, не отпускай, даже если очень хочется. — Всегда. — Мечтай. Аверрис выдыхает Ашриэлю в губы, касаясь и тут же отстраняясь, на ходу меняя правила, дразня их обоих этим коротким, почти неуловимым движением. Она шепчет, толкает его на спину и на мгновение меняет местами, перехватывая инициативу так легко, будто всегда могла это сделать. Прижимается ближе, потом снова отстраняется, играет с его терпением, растягивает секунды, наблюдая, как трещит по швам выдержка. Движения бедер — едва заметные, почти случайные, пусть помучается, пусть запомнит. Лирен ждет привычного ответа. Попытки перехватить инициативу, упрямства, борьбы. Но что-то меняется, незаметно, будто внутри Карна щелкает невидимый механизм. Он вдруг перестает сопротивляться. Не сдается, нет, он не из тех, просто не борется. Обмякает, расслабляется, опускает руки. Внезапно осознает, что главное — не победа, контроль, борьба, не сейчас, сейчас — она, властная — и оттого беззащитная в своей попытке удержать контроль. Карн смотрит на Лирен и сам не понимает, что за чувство сковало грудь: не триумф, не разочарование, что-то незнакомое, не сразу узнаваемое, мешающее дышать. Не называет, просто фиксирует, впервые не вмешивается. Смотрит на нее снова, на упрямо сжатые губы, видит этот отчаянный, почти смешной отказ уступать. И вдруг понимает. Ашриэлю стало кристально ясно — всю жизнь притворялся, перекраивал себя, перешивал, будто можно переступить, забыть, выжечь в себе портового оборванца, босого, голодного, униженного. Но как бы Ашриэль не старался — все равно оставался собой, стихией, бурей, необузданный, опасный, дитя трущоб, не вытравить, царапаюсь, кусаюсь, но не сдаюсь. Чем больше вылизывал идеальный образ, подгонял, муштровал, тем сильнее нутро рвалось наружу, ведь от себя не сбежать, как не пытайся, бессмысленно. Иветт идеально вписывалась в мир, который он для себя придумал — богатая наследница, красавица, умница, дом, размеренный быт, все на своих местах. Их жизнь была кадром из черно-белого фильма — муж без устали работает, жена помогает и подает кофе. Она была той самой. Вот только он не был. Ашриэль Карн — это не покой, а пот, кровь, сведённые судорогой руки, сцепленные зубы, иду-вперед-всему-вопреки, бьющееся сердце, сорванный голос, истерика, хаос, неконтролируемая тяга к разрушению, мозг, работающий на предельной скорости, одержимость, агония, жажда, восторг. Шрамы, ссадины, кровь под ногтями, тьма, искра, пожар, стихийное бедствие, которое невозможно удержать в рамках. И Лирен — такая же. Теперь это казалось очевидным. Дикая, колючая, опасная, пролезла, вонзилась, застряла, клинок у впадинки, клыками по шее, не поддамся, даже не пробуй, пугающая, знакомая, своя. Моя. У него не было ни одного шанса, верно? Лирен вдруг понимает, что Карн смотрит на неё слишком долго. Чувствует перемену кожей, хоть сдвиг слишком тонкий, почти незаметный: он становится податливее, позволяет лишнее, расслабляется, как будто отпускает контроль на долю секунды. Это сбивает — Лирен хотела борьбы, противостояния, власти, даже ответного удара, но теперь… слишком интимно, близко, страшно до жути, не надо, не так, не с ним. Аверрис считала себя искушенной, опытной — она пробовала, рисковала, плевала на условности и стереотипы, могла быть и сверху, и снизу, но всегда ведущей, контролировать, рулить. Но еще никогда она не чувствовала себя так — когда хочется не просто касаться, а слиться, стать одним, целым, общим. Это пугает, не соберет, не осилит, не выдержит. Девушка впервые ловит себя на мысли, что хочет сбежать, пока еще можно. Замирает, пульс становится слишком отчетливым, кожа отвечает мурашками раньше, чем мысль успевает оформиться. Его взгляд… не должен быть таким. Не может. Но он есть — просящий, почти нежный, и это выбивает почву из под ног сильнее, чем любая жесткость. Все резко становится серьезным, не притвориться, что случайно, шутя, не выбраться без потерь, потому что по-настоящему, искренне, как бы не хотелось иначе. Лирен хочет отодвинуться — она не понимает, в какой момент что-то между ними перестало быть простым и стало необратимым. Власть больше не сладкая, она — камень на шее, веревка впивается в кожу, не вдохнуть, не освободиться. — Прекрати... — шепчет, срываясь, теряя голос. Не договаривает, потому что Ашриэль прижимает руки к своему горлу, будто говорит: смотри, доверяю, открываюсь, хоть и поздно, мне страшно, но с тобой — не боюсь. — Хватит… — Ты ведь все давно поняла. Голос чужой, хриплый, сломленный, но спокойный, как море перед штормом. Пальцы поверх пальцев, легкие, почти невесомые, но она чувствует — дрожат, предательски выдают, не хладнокровный, изображал. Внутри — пожар, выжженая земля, керосин, языки пламени, растекающаяся по пепелищу выдержка и одно сплошное желание, белеет в глазах. Лирен дергается — резко, испуганно, слишком поздно осознавая, что увязла в этом напряжении по самую макушку. Только бы выплыть, только бы выбраться. — Разве?.. — выдыхает, смотрит в глаза — и не видит фальши. Ашриэль не играет, волнуется, как в первый раз, и ждет ответа, хоть и старается не показать. Ошарашенная, сбитая с толку, Аверрис вдруг чувствует себя не взрослой женщиной, которой давно никто не указ, а девчонкой, что впервые поцеловали, прижали к себе, тронули — и мир после этого уже не будет прежним. Как же так? — Да. Иногда мне кажется, что ты узнала раньше, чем я сам, — шепчет, и в голосе нет ни напора, ни холода, ни привычной власти, только надежда. Маски сорваны, голые, шрамами наружу, искренне, почти нежно, не спрятаться, не спастись, шторм настигнет, неизбежно, не отвертеться, не уйти. Все, чего Лирен хочет — чтобы их смыло волной, глаза не открыть, только двое и стихия, хищная, неукротимая, нет условностей, статусов, принципов, только падать глубже и глубже, кубарем, улыбаясь, страшно, до дрожи страшно, не сейчас. Ашриэль смотрит пристально, не в глаза — куда-то глубже, в душу, сердце или что там еще. Серьезно. Будто собирается сказать что-то важное, что-то такое, после чего ничего между ними уже не будет прежним. — Знала... что я... поддамся тебе, — отстраняется, садится, цепляет руку, крепко, мило или страшно, пытка, цепи и клетка лучше, чем так. — Какой ты, оказывается, податливый, — Лирен пытается сопротивляться, шутить, только не это, не эта липкая тревога, только бы замолчал, передумал, отмахнулся, будто ничего важного не происходит, замолчи-я-не-вынесу. Аверрис смеется — натужно, громко, фальшиво, даже противно, но если смеяться, то, может быть, пронесет, он отступит, отпустит, отшутится, уберет хватку с горла, не-могу-дышать. Но Карн не смеется, отворачивается, прячет глаза, собирается с духом, гладит её пальцы — медленно, успокаивающе, будто та дикий зверек, вот-вот укусит и сбежит. И Лирен становится страшно по-настоящему: так не ведут себя перед спором или дракой, что-то грядет, не отвертеться, не убежать, не получится отмахнуться, отшутиться или сделать вид, будто ничего не было. Лирен хочется выдернуть руку, вскочить, перебить, сказать что угодно, лишь бы не слышать продолжения. Не надо. Прошу. — Лирен... Я... понимаешь, я... — тихо, почти шепотом, и в голосе нет привычной насмешки, только что-то до жути искреннее, камнепад, лавина, рассыпается в мелкую крошку, не собрать, не склеить, утекает сквозь пальцы, смотри. Держит за руку, гладит, полосами по коже, и Аверрис почти умирает. Не потому, что не ожидала — ожидала, толкала, добивалась, вытягивала, а теперь не знает, куда деться, ведь пока не сказано — все по-прежнему, можно смеяться, спорить, прятаться за колкостями, делать вид, что просто заигрались. А стоит сказать вслух, три слова, восемь букв, как все сразу изменится, перестанет быть безумием, в которое они оба зачем-то ввязались, перестанет быть игрой. Станет настоящим. Лирен вдруг понимает это так ясно, что сводит грудь. Настоящим — значит важным. Мысль возникает сама собой, без спроса, острая, как осколок под ребрами. Все важное исчезает. Как исчез Элиан. Молча, не попрощавшись, оставив лишь память, что медленно выцветает, а вот боль — нет. Лирен моргает, возвращаясь в настоящее, и натыкается на взгляд Ашриэля. Он всё еще держит за руку, ждет, слова застряли в горле, но пытается, силится доверить что-то слишком большое и искренне, и внутри что-то болезненно сжимается, — не спазм даже, а глухая, тянущая боль, будто ребра сдавили, не продохнуть. Молчи, молчи, пожалуйста, я прошу, я умоляю, только не сейчас, только не сегодня, дай мне время притворяться дальше, дай мне не знать, дай мне делать вид, что это несерьезно, что мы просто два идиота, которые не знают, чего хотят. Но Ашриэль не слышит, не хочет слышать, слово почти осело у Карна на губах, вот-вот сорвется, рухнет, камнем вниз, и придавит их своим весом, расплющит, не оставит ничего, лишь распластанные тела, неосторожно попавшие под удар сорвавшейся сердце-к-сердцу лавины. Лирен не позволяет: прежде, чем Ашриэль успевает заговорить, она подается вперед и накрывает его губы своими, жадно, почти кусает, проглатывает слова, что так и не сказаны, будто ничего не не было, что угодно, только не правда, не сейчас, не сегодня, никогда. Напротив омут, в котором плещется что-то дикое, отчаянное, умоляющее, смотрит слегка укоризненно, но тут же смягчается, пропадает в поцелуе, ближе, глубже, еще. Руки уже не слушаются, дергает пряжку, путается в ткани, чертыхается сквозь зубы, лишь бы скорее, ближе, быстрее, наконец, забыть, кто они, или наоборот — запомнить. Ашриэль стягивает брюки — не глядя, одним рывком, не выныривая из поцелуя, Лирен сразу же скользит ладошкой ниже — он такой твердый, горячий, гладкий, что так и тянет обхватить, сжать, провести от основания до головки, чувствую каждую вену пальцами. Чуть сильнее надавливает, и Ашриэль дергается, едва слышно стонет, разбитый, обезоруженный и такой красивый, не оторваться, будет вечно носить этот образ в памяти — или у сердца? — лелеять, прокручивать, вот-как-ты-умеешь-любить. Чуть приподнимается на коленях, приставляет к себе, уже мокрой, жаркой, и опускается — медленно, до упора, сразу глубоко, так, что перехватывает дыхание, замри, я с тобой, хотя бы на это мгновение. Замирают на секунду, чувствуют, как пульсирует внутри, тесно, горячо, одно целое, вместе, вдвоем, сцепиться и не разорвать, ты — это я, единое, мы. Лирен начинает двигаться — сначала плавно, круговыми движениями, но с каждым разом усиливая амплитуду, ударяясь о живот размашистыми шлепками, сильнее, глубже, забыть, заткнуть пульсирующую тревогу под ребрами. Ашриэль откидывает голову назад, обнажая шею, хрипло дышит, пальцы впиваются в ягодицы, помогают, задают ритм — двигайся, скорее, беги, у-ми-ра-ю. Аверрис ускоряется, уже не плавно, а наотмашь, с влажным хлюпаньем и ударами бедер о бедра, ещё, ещё, ещё, разорваться, сгореть, только не думать, не слушать, не сейчас. Карн ловит за затылок, притягивает и врывается языком в горло, свободной рукой сжимает грудь и трет сосок, чуть сильнее, чем следует, ударяет в голову, боль и удовольствие смешались, не отличить. Лирен царапает плечи, оставляя красные полосы, хочет боли, драки, борьбы, а он не поддается, гладит ласково, почти нежно, и шепчет что-то в губы — не разобрать, отпусти, я не выдержу, не смогу. Как ты можешь быть таким? Аверрис хочется закричать, ударить, схватить за шкирку, только бы стал прежним, жестоким, упрямым, на все замки и защелки, воюй, кусайся, борись, но не это, зачем ты отдал мне все. Резкий поворот — и вот она уже на спине, а Карн сверху, трогает, ластится, отсекая ненужные мысли, ты моя, со мной, я в тебе. Входит резко, глубоко, с одного толчка, и Лирен выгибается, вскрикивает, впивается ногтями в спину. Ашриэль шипит, но не прекращает, толкается снова и снова, ритмично, размеренно, как удары пульса, тук-тук, тук-тук. Выходит почти до конца и снова забивается до упора, словно хочет слиться, в одно, я-люблю-тебя, не отделить потом, не забыть, не вырезать. Лирен уже не царапается, только хватает за плечи, пальцы скользят по мокрой коже и срываются, не удержать. Тела скользят по полу, хрипло всхлипывая, сильнее, глубже, сокрушая броню, чистый восторг напополам с агонией, что мы наделали, теперь — апокалипсис, война, поражение, пронзенное шпагой сердце. Карн стонет, глухо, разбито, и вдруг отводит руку в сторону, находит её, переплетает пальцы, сцепляет над головой. От этой внезапной нежности у Лирен темнеет в глазах, больше не может, не может, финал настигает, резкий, оглушительный, выламывающий суставы, это мир горит или я, — разорвало на куски, не стало, потеряно. Мужчина следует за ней, два судорожных толчка, — и замирает, пульсирует внутри, изливаясь нерастраченной страстью, смотри, всю отдаю тебе. Они лежат, мокрые, слипшиеся, пальцы всё ещё переплетены над головой, не разжать, не хочется, никогда. Ашриэль не отстраняется, не сбегает — показалось или всерьез? —напротив, медленно поднимает руку и прижимает Лирен к себе, доверчиво утыкается носом в шею, сопит, не говорит ничего — но всем телом: я — твой, я отдам тебе все, бери или беги. Беги. Это беззащитное доверие ударяет Лирен под дых, перекрывает воздух, ни глотка, ни капельки, пакет на голову, мучение, ожог. Она замирает, почти перестала дышать, глядя в потолок тесной комнаты. Что теперь? Что с этим делать? Что делать с тем, что выросло между ними, окрепло, не вырубить, не выкорчевать? Не справятся, провалятся, подставятся под первый же выстрел, потому что кожи нет — сняли, отдали друг другу. Любит, и что, опасно, петля, затягивается на шее, теплая, мягкая, но смертельная, не продохнуть, не выбраться, не разорвать веревку, красной бороздой, удушье, конец. Так не должно быть. Так не будет. В голове созрел план, плохо, подло, позорно, но лучше так. Прости, мне слишком страшно, не могу, не могу иначе, мы не из тех, кого ждет счастливый конец, поймешь, однажды поймешь, надеюсь. Лирен беззвучно скользит к карману брошенных брюк, туда, где прячет то, что все-таки утащила из кабинета, пока Карн притворялся, что спит. Другая рука пробирается непрошенной, от лба к затылку, мягко, почти ласково. Карн такой ранимый, когда не строит из себя вселенское зло, выдыхает, поворачивает голову, подставляясь, доверяя — так еще сложнее. Мне так жаль, милый. Она действует быстро, вонзается в шею, под челюсть, где бьется тонкая венка. Карн успевает лишь вдохнуть, и в этом вдохе — всё: доверие, ошибка, понимание, которое приходит слишком поздно. Он поворачивает голову, будто ещё не верит, но веки тяжелеют, сознание плывет, гаснет, понял или нет — неважно, все уже кончилось. — Ли... ре... — пытается, но не договаривает и проваливается в забытье.