Глава 3. Карт-бланш

      Грейс понадобилось несколько минут, чтобы немного привести мысли в порядок. Ей все еще было неловко за свой порыв в машине, но, в дополнение к стыду, она чувствовала, как приятно ее обволакивает аура спокойствия и заботы, исходящая от Леона. До сегодняшнего вечера они не виделись пару недель, так как, только вернувшись с задания, он уехал в следующую командировку, и Грейс понимала, что успела безумно соскучиться.       В конце концов она решила не упускать возможности приятно и по-семейному провести вечер, и, наконец, начать вести себя более естественно и смело. Тем более, это не она своим недопоцелуем первой расширила границы дозволенного. Леон не так давно в аналогичной ситуации не краснел и не суетился, как она это делала весь вечер, а наоборот, выглядел вполне довольным. Видимо, тогда уже понял что-то, чего пока не осознала Грейс. Значит, ей пора взять с него пример.       Девушка рассеяно дошла до кухни. Вытерла лужицу чая на столешнице, сполоснула кружки, открыв холодильник, прикинула, чего такого быстрого можно будет приготовить на ужин. Но сначала ей нужен был душ после тяжёлого рабочего дня.       В своей спальне Грейс взяла домашнюю одежду, оставив на рейле брючный костюм, расчесала волосы, слегка помассировав кожу головы, и открыла окно, чтобы свежий воздух заполнил пространство.       В меру обжигающая вода, не пропускающая ни сантиметра кожи, произвела тот самый необходимый эффект. Из большой круглой лейки душа, о которой всегда так мечтала Грейс, лился сказочный элексир, способный превратить вечно напряженную, раздражающе неловкую и недооценивающую себя Эшкрофт в разнеженную, безмятежно смеющуюся и обольстительную. Грейс любила себя, но эта версия ей особенно нравилась, и она стремилась научиться пребывать в таком состоянии перманентно. Она замечала, что в присутствии Кеннеди понемногу в этом преуспевала.       Грейс, подставив макушку под мелкий дождь, завороженно наблюдала как стремительно по ее телу стекают и поблескивают ручейки воды. Через какое-то время она аккуратно нанесла масло для душа, бережно размазывая его ладонями по шее, груди, животу, обняла себя руками, намыливая спину. В голове, наконец, становилось пусто и тихо.       Рабочие задачи, дедлайны и тревоги отступали, оставляя после себя пространство для трепета, который она испытывала, предвкушая сегодняшний вечер. Сказанная Леоном фраза про ужин эхом отзывалась в мыслях, вызывая робкую улыбку. Множественное число, простое совместное действие, само собой разумеющееся и не вызывающее сомнений. Так удивительно и по-новому.       Грейс вспенила в ладонях шампунь, расчёсывающими движениями провела по голове, слегка надавливая ногтями и вызывая небольшую щекотку. Глаза прикрылись от приятных ощущений, она более ощутимо помассировала и смыла водой всю пену с кожи. Вышагнув из ванны, она подхватила полотенце с вешалки и закрепила над грудью.       Проведя ладонью по запотевшему зеркалу, Грейс увидела себя. Румяные щеки, разморённый взгляд и капли воды, стекающие в ложбинки ключиц. Внутри было хорошо. Она решила дать волосам возможность высохнуть самостоятельно, лишь слегка промокнула полотенцем, чтобы на пол не капала лишняя влага, и провела пальцами по волнам, чтобы разбить в некоторых местах слипшиеся пряди.       Грейс взяла стоящий на столешнице небольшой флакончик духов. Это был особый аромат, который неуловимо ассоциировался с чем-то нежным и расслабляющим, и сделала пару пшиков, наблюдая в зеркало как на свету отблёскивают микроскопические брызги и оседают на волосы и оголённые плечи. Этот запах всегда оказывал на нее медитативный эффект, и Грейс, сделав глубокий вдох, искренне улыбнулась своему отражению.

***

      Девушка не стала включать основной свет в гостиной, решив ограничиться торшером и тёплым светом светодиодной ленты, проходившей под потолком. Она удобно устроилась на диване и расстегнула чехол инструмента. Грейс достала гитару, привычным движением кладя пальцы левой руки на гриф, а правой удерживая ее на бедре.       Эшкрофт очень любила музыку. Сколько она себя помнит, ей все время нравилось прислушиваться к окружающему миру. В детстве Грейс очень хорошо знала звуки, которые повторялись каждый день и всегда шли строго по очереди.       День начинался с писка маминого будильника, довольно резкого и неприятного звука, после которого сон как рукой снимало. Дальше шло журчание воды в ванной, скрип дверцы шкафа и шуршание одежды в комнате. Потом гудела кофемашина и звенел тостер, оповещая о готовности гренок. К следующему звуку Грейс всегда особенно прислушивалась – мама, сидя перед окном и нанося макияж, тихо мурлыкала разные мелодии – протяжные или бодрые, в любом случае красивые.       Если все шло по плану, и мама с вечера успевала сделать все необходимое по работе, то она, собравшись, распыляла свои духи, на цыпочках подходила к кровати дочери, целовала ее и уходила, прокручивая ключ в скважине. Если же приходилось что-то доделывать, то все предшествующие действия становились резче и шумнее, шаги суетливее, а в привычной последовательности появлялась приветственная мелодия компьютера, шум принтера или голоса аудиосообщений в рабочем чате, и только после всего этого духи, поцелуй и удаляющийся стук каблуков в подъезде. А завершался долгий день привычно тихим бубнежом телевизора за стеной, когда мама укладывала дочь спать, а сама всегда засиживалась допоздна.       Именно мама привила маленькой Эшкрофт любовь к музыке. Она часто водила ее на концерты, фестивали и постановки в музыкальном театре. Сама играла по вечерам на гитаре, пела колыбельные или во время уборки фоном включала разные песни. Мамину гитару Грейс и держала сейчас в руках, бережно и с уважением к старому инструменту.       То что Эмили тоже оказалась неравнодушной к музыке, стало для Грейс приятным сюрпризом. Она прислушалась к желаниям дочери и записала ее в подготовительный класс в музыкальную школу и на секцию пения в школе в качестве внеурочной активности, а по вечерам как можно чаще старалась устраивать для Эмили концерты, от которых та была в восторге.       Аккуратно перебирая тонкими пальцами, Грейс наигрывала тихую мелодию и пела. Красиво, чисто, растягивая высокие ноты, погружаясь в текст. Мысли улетали, подгоняемые звуками голоса, и Грейс чувствовала, как накрывает умиротворение, которое всегда приходило в такие моменты. Пение помогало заземлиться, почувствовать, подумать.       Эшкрофт откинула голову на высокую диванную подушку и прикрыла глаза. Песня подходила под ее настроение и состояние. Надежда и нежность – такой коктейль уже давно смешался в ее душе, будто был очередным делом рук Леона. Впрочем, им он и являлся.       Грейс так погрузилась в песню, что не услышала, как щелкнул замок и хлопнула входная дверь. Только когда допела последние строчки, уловила сдавленный шепот и шуршание курток. Было слышно, как Эмили что-то возбужденно шепчет и хлопает в ладоши, не в состоянии сдержать своего восторга. Эшкрофт обернулась, вглядываясь в полумрак коридора, по потолку которого тоже проходила горящая лента. Грейс аккуратно переложила гитару на диван и подошла к арке, соединяющей гостиную и прихожую, протянула руку и включила свет.       Леон сидел на корточках, обнимая одной рукой маленькую девочку и улыбаясь, внимательно слушал ее. Он, не переставая заинтересованно кивать, поднял глаза на девушку, и в них Грейс увидела что-то такое, от чего на секунду, кажется, перестала дышать. Она не помнит, бывали ли уже случаи, когда бы он еще смотрел на нее так. Но от этого взгляда все внутри как-будто встало на свои места. Сложился пазл. Забилось сердце.       Грейс сделала вдох, по ощущениям настоящий впервые за долгое время.       Эмили прервала свой рассказ, и уткнулась Эшкрофт в живот, стискивая со всей силы в своих объятиях. Она прощебетала «привет» и, постояв еще несколько секунд, убежала вглубь квартиры в свою комнату.       Леон выпрямился, протянул Грейс пакет, повесил на вешалку пуховик Эмили, который держал в руке, снял свою куртку и обувь.       – Я и не знал, как прекрасно ты поешь, – он стоял совсем рядом и в его лице не читалось ничего, кроме удивления и искреннего восхищения. Его голос был тихим, и Грейс подумала, что ее любовь к звукам выходит на новый уровень, обретая физическое воплощение в виде человека напротив.       Она ничего не ответила, только засмущалась и перевела взгляд на пакет в своих руках, от которого исходили тепло и аппетитный аромат. Леон заметил это.       – Решил облегчить нам задачу с ужином и заехал в неплохой ресторанчик. Не знал, чего бы тебе хотелось, поэтому взял несколько блюд на выбор. Надеюсь, угадал. – в голосе проскальзывает смешок, он подходит к своей куртке и вытаскивает какую-то коробочку из кармана. – Хоть ты и не написала название капель, я на всякий случай купил универсальные, должны помочь.       Грейс ошарашенно принимает лекарство из его рук, переваривая информацию. Пока она молчит, Леон уходит в ванную. Эшкрофт снова начинает злиться на себя за свою заторможенность, и, вспоминая обещание, данное самой себе о более смелом поведении, идет на кухню. Она ставит крафтовые пакеты на столешницу, достает из них теплые контейнеры с запотевшими крышками, под которыми не видно, что выбрал Леон.       В первой упаковке оказывается очень аппетитный и в меру прожаренный стейк в окружении брокколи, зеленой фасоли и нарезанной соломкой морковки – судя по всему Кеннеди взял это себе. Во втором контейнере блюдо однозначно из детского меню – макаронные гнезда, в которых сидят котлеты в виде птичек с нарисованными овощами мордочками и украшенные зеленью. Это мило. Для себя Грейс находит куриную отбивную с каким-то незнакомым ей гарниром. В четвертом контейнере она видит филе лосося в пряном и очень ароматном соусе, а в пятом – пасту, щедро посыпанную сыром. Еще в пакете обнаруживаются два шоколадных чизкейка.       Пока Грейс накрывает на стол, она слышит тяжелые шаги, уходящие в сторону комнаты Эмили, откуда вскоре раздается высокий детский голос, который продолжает что-то рассказывать. Девушка слышит, как Леон отвечает дочери, низкие звуки его голоса доносятся до кухни, но разобрать слов не получается. Через пару минут из гостиной доносится легкий топот, и Эмили забегает, переодетая в домашнее платье, и с восторгом разглядывает яркое содержимое своей тарелки. Мужчина заходит следом и останавливается рядом с обеденным столом.       – Тебе нужно чем-то помочь?       – Нет, конечно нет, ты и так сделал за меня все работу и даже больше, чем она того требовала, – Грейс поднимает на мужчину глаза, легко касается его запястья, которым он опирается на стол, молчит еще пару секунд и с усилием отводит взгляд. – Можете садиться. Эмили, осторожнее, не переверни свой ужин на пол, – она забирает из микроволновки тарелку со стейком, ставит его перед мужчиной, усаживающимся на место рядом с ее привычным, выкладывает вилки и опускается на стул.       – Приятного аппетита, мама! Приятного аппетита, дядя Леон, – Эмили улыбается и приступает к ужину.       Грейс смотрит на Леона, облокотившегося на спинку стула и умильно наблюдавшего за девочкой.       – Спасибо, милая. И тебе, – Эшкрофт накалывает на вилку небольшой кусок курицы.       Мужчина откашливается и нетвердой рукой, выдающей его волнение, нарезает свой стейк.

***

      Когда пришло время Эмили ложиться спать, она стала настойчиво просить дядю Леона рассказать ей что-нибудь на ночь. Кеннеди сначала отнекивался, уверяя, что все его истории точно не годятся в сказки, но долго уговаривать его не пришлось, и следующие полчаса Грейс, сидя на диване в гостиной, смотрела на тонкую полоску света из-за полуприкрытой двери спальни дочери и вместе с ней слушала мягкий голос агента.       Весь этот вечер никак не мог уложиться у нее в голове. Казалось, что все как-то слишком ненастояще, по-книжному. Никогда еще за все время они не вели себя так непринужденно, так, как будто для каждого было абсолютно привычно садиться ужинать за один стол, обсуждать день, разговаривать, шутить. Но девушке было очень приятно и немного неловко из-за зарождающегося желания проводить так каждый день.       Погрузившись в себя, она не услышала, как аккуратно прикрылась дверь комнаты Эмили и раздались тихие шаги. Только когда напротив стоящее кресло скрипнуло кожаной обивкой, она подняла голову. Леон сидел, положив руки на подлокотники и опустив голову на спинку. В слабом свете торшера его лицо было мягким, он прикрыл глаза и вздохнул, расслабляясь.       Он выглядел слишком правильно в этот момент, и слишком уверенно в собственной правильности. Его поза и спокойствие будто говорили: здесь мой дом и здесь мне место. Грейс захотелось подойти, присесть на подлокотник, провести ладонью по волосам, зачесывая челку, сказать что-то важное, что-то, что обязательно придется рано или поздно озвучить.       Они так и сидели в тишине какое-то время. Грейс внимательно, насколько это могло позволить ее зрение без очков, рассматривала мужчину напротив. Длинные пальцы, крепкие плечи, широко расставленные колени, бедра шире ее собственных в пару раз, мускулистая грудь. Леон выглядел впечатляюще. Он выглядел так, что рядом с ним можно было навсегда забыть, что значит чувствовать себя уязвимо.       – Грейс…       Голос прозвучал так неожиданно, так громко в этой ватной тишине, что Грейс непроизвольно вздрогнула. Она так задумалась, что не заметила сосредоточенного взгляда Леона на себе, все это время наблюдавшего за ней.       – Д-да?       – Мне нравится, как мило выглядит твое лицо, когда ты смущаешься. Но я хочу сказать, что сегодня не произошло ничего такого, из-за чего ты могла бы переживать или стесняться, – Леон чутко, но слегка лениво смотрел на нее из-под опущенных ресниц, его глаза казались светлее из-за света торшера.       – Я бы сама не хотела постоянно краснеть перед тобой, но, наверное, это сильнее меня, – девушка улыбнулась и приняла более ровное сидячее положение, нервно водя руками по обивке дивана рядом с собой, делая вид, что стряхивает пыль, хотя просто боялась поднять на него взгляд. – Если ты не сильно торопишься, может, побудешь еще? Там остался чизкейк.       – К счастью, я абсолютно свободен, – Леон не смутился от предложения девушки, наоборот, его голос оставался таким же мягким и довольным.       – Отлично, тогда сейчас принесу нам что-нибудь, – Грейс подскочила и, едва не запнувшись о ножку журнального столика, поспешила на кухню, убирая от лица мешающие передние пряди волос, которые высохли и стали слишком пушистыми. Она всеми силами постаралась не выдать своей слишком сильной радости от ответа мужчины, но, кажется, снова покраснела.       На кухне она оперлась ладонями о столешницу, опустив голову к груди и тяжело выдохнула. Раз Леон уже стал обращать внимание на ее постоянное смущение, значит точно пора переставать вести себя так глупо, пока он не расценил это как-то ошибочно.       Грейс потянулась к чайнику, но внезапная идея заставила ее замереть. Подумав, она подошла к деревянному стеллажу и, немного помедлив, достала из него бутылку вина и два бокала. В качестве закуски взяла из холодильника сыр и медленно вернулась в гостиную, внимательно вглядываясь в полумрак, чтобы не упасть.       Услышав ее шаги, Леон открыл глаза и сел, заинтересованно поглядывая на бутылку, которую Грейс поставила перед ним на стол. Он поднял глаза на девушку, и в этом взгляде она увидела усмешку, смешанную с интересом, и чем-то, похожим на легкое беспокойство или опасение. Будто в голове промелькнула мысль о чем-то, чего не хотелось бы допустить.       – Если честно, я думал, ты имеешь в виду чай. Но ничего против не имею, – он взял бутылку и вопросительно оглядел стол и руки Грейс, – а штопор...?       – Ой, да, конечно, я сейчас, – Грейс снова поспешила на кухню, с шумом перерыла содержимое ящика в поисках приспособления, захватила с собой тарелку для сыра и нож.       Когда она снова вошла в комнату, Леон рассматривал упаковку сыра. Он хмыкнул, вернув его на место и, приняв штопор, откупорил бутылку, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не разбудить Эмили.       Грейс нарезала сыр, разложив его тонкими ломтиками, и аккуратно обхватила изящный бокал за тонкую ножку. Леон наполнил его наполовину, себе налив чуть больше, и протянул руку, чтобы чокнуться.       – За что пьем?       Эшкрофт на секунду задумалась, потом вспомнила, о чем думала на протяжении всего вечера.       – Хм, давай за умиротворение – пусть бывает в жизни как можно чаще, – Грейс протянула руку навстречу бокалу Леона, и раздался тихий стеклянный звон.       – Отличный тост, – мужчина большим глотком выпил больше половины содержимого, Эшкрофт, в надежде, что вино поможет ей, наконец, расслабиться, последовала его примеру. Вкус был терпким, и оставался на губах лёгкой сладостью.       Леон взял кусок сыра и снова откинулся на спинку кресла. Медленно прожевав, он хитро посмотрел на Грейс.       – У вас отличный вкус на сыры, мисс Эшкрофт.       – А? – Грейс подняла глаза, не понимая, что он имеет в виду.       – Говорю, что мне нравится сыр. Это твой любимый, или кто-то посоветовал попробовать? – он все ещё в упор смотрел на неё, и в его интонации девушка уловила какой-то намёк. Она ещё пару секунд смотрела на него, пытаясь догадаться, а потом вспомнила.       Отчётливо вспомнила и снова покраснела. Леон усмехнулся, как будто только этого и ждал.       Грейс приготовила лазанью. Она считала ее своим коронным блюдом, и готовила либо по каким-то важным случаям, либо по особенному настроению. И сегодня два этих повода слились воедино. Леон вернулся из очередной длительной командировки, и девушке очень хотелось его увидеть и одновременно чем-то порадовать. Стремясь проявить заботу, она приехала к нему с еще теплой стеклянной формой для запекания, от вида лазаньи, покрытой сочной сливочно-сырной корочкой, в которой у мужчины сразу загорелись глаза. Никогда еще не было так приятно восстанавливаться после миссии.       Эшкрофт сидела за столом напротив него и наблюдала за активно жующим мужчиной, чувствуя, как ее переполняет нежность. Она пила крепкий кофе и периодически брала нарезанные яблоки и сыр, гостеприимно предложенные ей Кеннеди. Сыр был настолько вкусным, что она не заметила, как доела последний кусок, но не смутилась, видя, с каким аппетитом Леон ест ее блюдо.       Она начала рассказывать о рабочих буднях, о конфликтной учительнице Эмили, с которой пришлось увидеться и вести долгий неприятный разговор, о прочитанной недавно интересной научной статье, когда мужчина вдруг встал, убрал тарелку в раковину и, оказавшись в один шаг рядом с ней, нежно обхватил ее подбородок горячими пальцами и на пару секунд прижался губами к щеке и уголку губ, действуя не напролом, оставляя пространство для манёвра, не превращая касание в полноценный поцелуй.       Через пару секунд отстранившись он вернулся на свой стул, сделал глоток чая, и облизнул губы. Он не выглядел смущенным, просто как ни в чем не бывало начал отвечать на то, что услышал пока ел.       Грейс отмерла, пару раз моргнув, и почувствовала, как быстро бьется сердце где-то в горле и в висках. Его поступок был для нее слишком неожиданным, но то, как приятно скрутило все внутренности от переизбытка чувств, она проигнорировать не могла. Она просто смотрела на Леона, и не знала, что сейчас лучше всего сделать.       Он продолжал рассказывать что-то уже про прошлое задание, не упоминая только что произошедшее. Но его глаза говорили за него. Взгляд был слегка растерянным, он старался сохранить невозмутимость, но продолжал наблюдать за реакцией Грейс, пытаясь уловить, что она чувствует. Он не делал вид, что ничего не было, но и не акцентировал внимания. Хотя точно не жалел, судя по улыбке. А потом снова уехал на полторы недели.       Эшкрофт поняла, почему этикетка сыра в доставке показалась ей знакомой. А еще отчетливо осознала, что та черта, до пересечения которой она еще могла игнорировать нечто неясное внутри себя, неожиданно оказалась пройдена, и возврат был уже невозможен. Он первым, хоть и с опаской, перешагнул ее, а сегодня за ним последовала и она. Теперь уже не было смысла все время отводить глаза, бояться и краснеть. Она с вызовом подняла глаза и посмотрела на Леона. Наверное, вино начинало действовать.       Он все еще улыбался уголком губ, цепко глядя на нее, держа бокал в руках и делая небольшие глотки. Пока Грейс немного зависла, обрабатывая его вопрос и видимо что-то вспоминая, он испытывал удовольствие и легкое волнение. Тот поцелуй две недели назад, сегодняшнее касание ее мягких губ его щеки – Леон понимал, что им нужно это обсудить.       – Грейс, тогда у нас не было времени поговорить… – он почувствовал, как тот запал, с которым девушка вскинула голову и посмотрела на него, иссяк после его слов, она судорожно вдохнула и забегала взглядом по нему, опасаясь задерживаться на глазах.       – Во время своего отсутствия я много думал, и кое-что понял. Я думаю, ты знаешь, что мне довольно рано пришлось взвалить на себя ответственность, к которой я не был готов. Конечно, я выстоял, но те последствия, которые наступили после, до сих пор не дают мне спокойной жизни, и моя работа этому совершенно не способствует. И все бы ничего, но, к сожалению, иногда случается так, что в смертельной опасности оказываюсь не я один. Как произошло с нами тогда. Черт, после этого я так и не могу до конца прийти в себя. Иногда мне кажется, что я не справился, что подверг тебя опасности, что мне до сих пор нужно сделать что-то невозможное, чтобы спасти тебя.       Грейс замерла, вслушиваясь в каждое слово. Она чувствовала тревогу, не понимая, что именно хочет сказать Леон, и наблюдала за ним, чтобы найти ответ. На его лице больше не было той расслабленности, он широко расставленными пальцами впился в подлокотник кресла, второй рукой удерживал бокал на колене, спина было прямой и напряженной. Девушке захотелось оказаться ближе, каким-то образом помочь, успокоить, поддержать.       – Леон, я…       Он резко мотнул головой.       – Нет, подожди, я закончу. Головой я понимаю, что мой страх необоснованный, что ты в безопасности, что вы в порядке, но иногда становится особенно тяжело. Внутри я ощущаю острою потребность все время находиться где-то поблизости, не просто контролировать, а оберегать. Тогда, у себя дома я не выдержал, хотя нисколько не жалею, и, если бы ты позволила, с удовольствием повторил бы.       Он сделал небольшую паузу, будто собираясь с мыслями и оценивая, что может позволить себе сказать. Что-то ломалось, и Грейс не понимала – внутри кого. Леон потянулся за бутылкой. Слегка кивнул на бокал в ее руках, спрашивая, хочет ли она еще. Девушка торопливо кивнула, не понимая, зачем в такой момент отвлекаться на подобные мелочи. Мужчина добавил вина до половины, а оставшееся выпил сам, приникая к горлышку и запрокидывая голову назад. Грейс заметила, как непривычно нервно он двигался, и как сильно была напряжена его шея.       Наконец, он вернул себе частицы теряющегося контроля и продолжил. Казалось, он сам не был готов к тому, что разговор выйдет таким изматывающим.       – Я просто хочу, не зная, имею ли на это права, быть рядом. Я слишком долго был один, но с появлением тебя болезненно осознал, что устал от этого. Наверное, звучит очень эгоистично, но мне важно, чтобы ты знала, что я чувствую. Грейс, ты позволишь мне быть рядом с тобой? – он смотрел ей в глаза, и ничего в его лице или глазах не дрогнуло на последней фразе. После он обессиленно опустил голову, сжав руки в замок. Послышался тихий выдох. Выдох человека, сделавшего все от него зависящее и готового принять любой исход.       Грейс почувствовала, как защипало в глазах и, кажется, комната вокруг закачалась.       Та уязвимость, которую она отчетливо ощущала в его словах, выбивала ее из равновесия, потому что была чем-то новым, неведанным прежде. И именно от этого бесконечно важной.       Человек, которому она доверила свою жизнь, ни секунды не сомневаясь, который являлся для нее воплощением силы и уверенности, сейчас говорил, что нуждается в ней. Вот так просто пришел и сказал, что не хочет продолжать жить в условиях, когда ее нет рядом. В это сложно было поверить, но Грейс ни секунды не собиралась думать над своим решением.       Она задрала голову к потолку, чтобы слезы отступили хотя бы чуть-чуть, и вернулся голос. Эшкрофт слышала тяжелое дыхание напротив: глубокие вдохи и медленные выдохи. Она невольно постаралась подстроиться под этот ритм, чтобы почувствовать, что он все еще ее опора. Леон, по-видимому, расценил ее молчание по-своему.       – Я ни к чему тебя не обязываю. И нам необязательно что-то менять. Я просто продолжу делать то, что и сейчас, и хочу, чтобы ты не ломала лишний раз голову, что да почему.       Грейс была растеряна, но не боялась.       Она чувствовала, как внутри та ее часть, которая, кажется, заменила собой все другие и отвечала за покупку куртки и выбор сыра, заставляла ее испытывать трепет при написании сообщений и прижималась носом к его щеке, сейчас рвется, нуждается и просит податься вперед. А Эшкрофт не умеет ее игнорировать.       Не сейчас, когда Леон Скотт Кеннеди рассчитывает на нее. Точно не тогда, когда дает ей карт-бланш.