Преодоление

Тьма Утумно больше не казалась эльфам пустой. Она наполнилась тяжелым, осязаемым присутствием их собственного падения. Маэдрос долго смотрел на свои руки, затем на ларец, а потом на Моргота, который всё еще вздрагивал в экстазе от перенесенной пытки. — Ты показал нам предел, — голос Маэдроса прозвучал как скрежет камня о камень. Моргот приподнял голову. Его лицо, блестящее от пота и слез, казалось маской из серого воска. — Просто перестаньте жалеть свою плоть. Она — лишь одежда, которая мешает вам обнять Клятву. Маэдрос снова открыл ларец. На этот раз он не колебался. Он взял Камень не кончиками пальцев, а всей ладонью, сжимая его так, что грани впились в мясо. Маглор, глядя на брата, сделал то же самое со вторым Сильмарилем. Запах гари снова поплыл по залу, еще более густой, чем прежде. Но теперь эльфы не кричали. Они стояли друг напротив друга, соединенные белым сиянием, которое пробивалось сквозь их сжатые кулаки. — Не борись, Маглор, — прошептал Маэдрос сквозь стиснутые зубы. Его глаза начали наливаться лихорадочным светом. — Слышишь? Это не жжение... это голос отца. Он зовет нас домой. Маглор задрожал. Его колени подогнулись, но он не разжал руку. Он смотрел, как уголь его пальцев рассыпается искрами, касаясь Сильмариля. — Я... я слышу... — выдохнул он. Моргот наблюдал за ними из тени своего разбитого трона. Он больше не скалился. В его взгляде теперь было нечто похожее на научный интерес и глубокое, извращенное удовлетворение. Он видел, как два величайших духа своего народа медленно, шаг за шагом, переходят на его территорию. Территорию, где страдание — это единственная валюта, а разрушение — единственный путь к величию. — Вот так... — шептал Вала, звеня цепями Ангайнора. — Впустите боль глубже. Не до локтя — до самого сердца. Пусть выжжет всё: жалость, память, надежду. Оставьте только Клятву и Огонь. Прошло пять минут. Десять. Эльфы стояли неподвижно, превратившись в живые факелы. Воздух вокруг них дрожал от жара. Они перешли тот порог, за которым обычное живое существо превращается в пепел, но сила их духа, подстегнутая ядом Моргота и яростью Клятвы, удерживала их в этом мире. Когда Маэдрос наконец разжал руку, Сильмариль упал на пол, а его ладонь превратилась в обугленную чашу. Он посмотрел на нее без тени боли — с каким-то мертвым, заоблачным восторгом. — Теперь я понимаю, — произнес он, поворачиваясь к Морготу. — Ты всегда боялся Света, потому что он обличает твою тьму. Мы же... мы стали этим Светом. Мы и есть эта Боль. Моргот сжался, чувствуя, как от Маэдроса теперь исходит не лихорадочный жар, а холодная сила, которой он сам никогда не обладал. Он хотел их растлить, но вместо этого он выковал нечто, что пугало даже его самого.