Часть 5 Разговоры и фестралы

Гермиона проснулась рано. В голове был полнейший сумбур. Джинни с Ноттом, Гарри… Малфой и Хагрид, что вообще происходит?  Нужно ли ей вообще думать об этом? Наверное, нет. Это все её не касается.  Она спустилась в общую гостиную. На диване сидел Рон и пытался соорудить из газеты горящий шар. У Гермионы такие отлично получались, а вот у Рона несмотря на то, что он был сильным волшебником — нет. Шар то превращался в маленькую точку, то горел синим пламенем не давай совершенно никакого тепла.  Гермиона взмахнула палочкой, и газета превратилась в смятый круглый шар, согревающий все вокруг оранжевым светом. Рон обернулся.  По её лицу, видимо, было видно, что спала она плохо.  — У тебя тоже что-то случилось? — спросил он.  Гермиона не знала стоит ли делиться с Роном всеми своими мыслями. С одной стороны, она привыкла так делать, он был с ней рядом уже много лет. С другой — это все касалось его сестры и его лучшего друга.                   — Знаешь, кажется у Гарри с Джинни все плохо.                    — Ну, я заметил это, у меня ведь есть глаза, — с мягкой улыбкой ответил он, — я думаю, что Гарри нужно время, чтобы прийти в себя. А Джинни, она просто верит, что он остался таким же, как прежде. Но ведь это не так. Точнее, она понимает, через что ему пришлось пройти, но, я думаю, она не совсем осознает, как сильно это его поменяло. Да и мне на самом деле тяжело. Я сам, кажется, не осознаю. Сейчас я вспоминаю это все слово это было написано каким-то бездарным писателем. Воспоминания как колдофото. Вот мы в палатке, вот в министерстве или на площади Гриммо. Я будто бы не был там, я будто только наблюдал со стороны. И мне не так плохо. Я рад, что все кончилось и осталось там, позади.                    Гермиона понимала, о чем говорит Рон. Но, помимо этого, у неё в груди все еще оставался страх. Страх за себя, за маглорожденных, за детей пожирателей и тех, кто их поддерживал. Ей, конечно, хотелось верить в лучшее, что они действительно что-то поняли и теперь, в отсутствие Волан-де-Морта смогут жить так, как действительно хотят, не поддерживая сказки про чистоту крови. Ей бы очень этого хотелось.                    Но вот как помочь Гарри ей было непонятно. Они не могли его просто оставить.                    — Я понимаю тебя, — в конце концов ответила она, — Но мы должны что-то придумать, мы должны помочь ему. Он спас нас всех, мы не можем его просто оставить.                    — Может быть, это самое лучшее, что мы можем для него сделать сейчас?  Гермиона снова задумалась. Может быть, Рон прав? Ей тяжело было это принять.                    — Может быть. Но как в этом убедиться?                    — Я не знаю, наверное, нам все-таки стоит поговорить с ним.  Гермиона села на пол, опершись на колени Рона. Какими родными они были. Ей, на самом деле, очень не хватало Гарри. Даже в самое темное время они были вместе. Они были открыты друг с другом, а сейчас он замкнулся больше, чем когда-либо. Она помнила его лицо, когда он сказал им, что пойдет в запретный лес, чтобы умереть. И будто бы он и правда умер. Но ведь пророчество гласило, что ни один из них не сможет жить спокойно, пока жив другой. А Волан-де-Морт умер. Почему же Гарри остался там, с ним?  — Ты знаешь, у Гарри ведь появился друг. Со слизерина.  — Уверена? Я думал, он проводит это время в одиночестве.  — Нет, мне сказал об этом Малфой. Он видит его в их гостиной. Да и сам Гарри вчера подтвердил эти слова.  — Поэтому вы ругались?  — Нет, не совсем, я не против, если у него появится еще один друг, но Джинни, я переживаю за неё.  — Джинни сильная. Мне почему-то кажется, что она легко это перенесет.  — Перенесет что?  — Ну, я думаю, что друг Гарри женского пола, — ухмыльнулся Рон.  — Нет… — у Гермионы даже в мыслях такого варианта не было.  — Как хочешь, — улыбнулся гриффиндорец.  — Ладно, пойдем на завтрак, я хочу зайти к Малфою и проверить его.  Ребята спустились в Большой зал. Идти в крыло не пришлось, так как Малфой тоже был здесь. Он улыбнулся Гермионе и Рону и налил себе зеленый чай.  — А он ничего, — посмеялся Рон.  — О боже, Рон! — Гермиона и забыла, что умеет смущаться.  — Ну а что, согласись, твое сердце ведь свободно?  — А что ты думаешь о Пенси? — в тон ему ответила Гермиона.  — Слишком худощавая, — скривился Рон.  Прошло полтора месяца, как они были в Хогвартсе. И чудесным образом стены замка залечивали их раны. Гермиона занималась уроками, ходила к Хагриду, один раз даже сходила на тренировку по квиддичу.  Рон снова начал шутить, его лицо расслабилось. Гарри перестал кричать во сне. Вроде как, все налаживалось. Иногда Гермиона думала о том, что они слишком быстро все забыли. Её это пугало. Потом она на секунду вспоминала всю боль и страх и считала себя сумасшедшей.  Гарри потихоньку начинал приходить в себя. Он регулярно ел, хорошо спал, будто бы даже начал улыбаться. Он по-прежнему не поговорил с Джинни, но это будто бы было им обоим не нужно.  Джинни держалась отстраненно, она перестала искать Гарри глазами и успокоилась. Гермиона давно не видела её слез. Но и о Тео они больше не разговаривали.  В коридоре она столкнулась с Малфоем. Он только зашел в замок. На нем не было лица. Было, конечно, но оно было пепельно-серым. Глаза сухие и красные, нет, о не плкал, наоборот. Из него будто высосали всю влагу. Кофта мятая и грязная.  — Что с тобой?  — Мне нужно в больничное крыло, — проговорил он.  — Я с тобой. Так что случилось?  — Не очень удачная попытка… — В вашем с Хагридом деле?  — Да, иногда у нас бывают осечки.  — Чем вы заниаметесь? — в сотый раз спросила Гермиона.  — Не сейчас, Грейнджер. Мне нужно в крыло.  Драко припал к стене. Гермиона не понимала, что с ним происходит. Он не был ранен, по крайней мере не было видно никаких следов проклятий или крови. Но выглядел он откровенно плохо. Она подошла к нему, чтобы он оперся на её плечо. Медленно, но они дошли до больничного крыла.  — Драко, опять ты? Что на этот раз? Подождешь за дверью, милая? — обратилась мадам Помфри к Гермионе.  Та вышла, но дверь оставила не полностью закрытой.  — Вам нельзя доводить себя до такого истощения. Ничем хорошим это не кончится! — ругалась школьная медсестра на Малфоя.  — Я просто не рассчитал. Такое бывает…  — Ты можешь дойти до критического состояния и тогда я не смогу тебе помочь. А из Мунго тебя не выпустят весь ближайший месяц!  Было такое ощущение, что мадам Помфри знала, чем Малфой занимается в хижине Хагрида. Гермиону вообще поражал тот факт, что Малфой вел какие-то дела, о которых учителя были в курсе. С Хагридом.  Она села на окно. Середина октября была холодной. Стекло запотело от её дыхания. Она думала о Малфое. Шутки Рона её не то, чтобы задевали, но заставляли задуматься. При это, она, конечно, откладывала мысли о Драко в самый дальний ящик. Находила ли она его симпатичным? Конечно. Глупо это отрицать. Вызывал ли он в ней интерес? Наверное. Была ли она влюблена? Нет. Совершенно точно. Она не знает его, чем он увлекается, что делает в свободное время, какой его любимый цвет и что он предпочитает на ужин. «Чай с яблочным пирогом», — вдруг подумала она. Странно любить кого-то. С Виктором все было совсем не так. Она заметила его еще на Чемпионате мира по квиддичу. И уже в школе начала ловить его взгляды, а после он позвал её на свидание и пригласил на бал. Там все было легко и естественно. Сейчас она мало что понимала. У неё абсолютно точно был интерес к делам Драко вне школы. И плавает он отлично. Она вспомнила его руки и прикосновения, когда падала. По шее скользнули мурашки. Он смотрел на неё на уроке. И много говорил про Хогсмид. — Пойдем в Хогсмид, Грейджер?  Она резко обернулась. Свидание? Пойдет она или нет? Однозначно свидание, они не друзья, чтобы ходить вместе в Хогсмид.  — Пойдем.  Он все еще был бледным, но лицо постепенно начало приобретать нормальный цвет. Он подошел к окну и всмотрелся в её лицо.  — Ты много думаешь, Грейнджер, — сказал он и провел указательным пальцем пересекая её лоб. Мысли испарились из головы. Было что-то странное, но в то же время обычное в этом прикосновении.  — Тогда в среду. Сразу после занятий. А сейчас, ты не хочешь пройти до озера?  — Ты опять будешь купаться? Если да, то я думаю… — Нет, я не буду купаться.  Они разошлись за теплой одеждой. Гермиона думала, что ей одеть. В итоге решила остановить выбор на красной худи, с эмблемой гриффиндора, стеганой куртке болотно-зеленого цвета, совсем не похожего на изумруд Слизерина и джинсах. Кеды были её любимой и самой удобной обувью. Волосы она оставила распущенными.  Они встретились у выхода из замка через 15 минут. За плечами у Малфоя была сумка. Одет он был в джинсы и черный худи, на котором была мантия с эмблемой Слизерина. Они шли вдоль озера. Гермиона все перебирала темы, на которые они могли бы поговорить. Но и молчать было тоже достаточно комфортно. Склон стал более резким и Малфой, обернувшись, взял её за руку. Девушке потребовалось время, что бы привыкнут к новым ощущениям. Но вскоре, она с уверенностью держалась за теплую сухую руку.  Дойдя до линии, где в нескольких метрах от озера начинался запретный лес, они свернули.  — Мы планируем пойти куда-то еще?  — Да, я хочу тебе кое-что показать.  Они шли где-то около получаса. Темы для разговора наконец-то начали идти друг за другом, и Гермиона перестала подбирать слова. Они говорили о звездах, Малфой достаточно знал об астрономии, ведь Блэки были фанатами звезд. Гермиона просвещала его магловскими открытиями. На небе уже показалась луна, хотя сумерки только-только начинались.  Наконец, они вышли на поляну. Она была абсолютно обычной и абсолютно пустой. Вдруг, ветки зашевелились, начали плавно расступаться под сильными ногами. Один за одним начали появляться фестралы. Гермиона положила руку одному на голову, бережно поглаживая его по морде. Малфой улыбнулся и сделал то же самое. К нему подбежал совсем еще малыш и уткнулся в руку. Было видно, что они знают его, и приходит он сюда часто.  — Они такие… Волшебные, — Гермиона не могла подобрать слов. Она смотрела в белые глаза черной лошади и не могла описать своих чувств. Бесконечное сочувствие и боль были в этих глазах. Ей казалось, что они понимают и знают все, что она ощущает, что они буквально читают её мысли.  — Чью смерть ты видела, Грейнджер?  Гермиона видела много смертей. Но самый большой отпечаток на ней оставила первая, которую она видела близко. Это был Добби. Он умер у неё на руках. И она ничего не могла сделать. Домовики в целом вызывали у неё тонну сочувствия. Добби был настоящим другом. Добрым и бескорыстным эльфом, который умер, спасая их. Ей не хотелось отвечать на этот вопрос. Она подняла на Малфоя глаза, которые начали наполняться слезами.  — Слушай внимательно. Посмотри ему в глаза, — он указал на фестрала, — и подумай о хорошем, как когда ты вызываешь патронус. Но это должно быть воспоминание о конкретном человеке, которого больше нет. И ты не должна плакать.  «Вызываешь патронус» — подумала Гермиона. Но ведь Добби не человек. И пусть. Она подняла голову и взглянула в глаза фестрала.  Добби появляется на площади Гриммо в красных кедах, Добби защищает её от Кикимера, Добби спасает их от ножа Беллатрисы. Воспоминания стали размытыми, как быстро бегущие кадры. Добби закрывает глаза и благодарит Гарри за дружбу. Остается только белый свет. И ощущение легкой пустоты, которая уносит тебя куда-то далеко. Гермиона поняла, что её глаза закрыты, а рука больше не гладила фестрала, а сжимает что-то очень крепко.  Она еле удержала равновесие, открыла глаза. Малфой внимательно смотрел на неё. Он взял её руку, сжатую в кулак, повернул наверх и раскрыл её пальцы.  В её ладони лежал бриллиант. Маленький камушек, идеальной чистоты. Драко достал пузырек и кинул его туда. Алмаз превратился в жидкость. Гермиона сразу её узнала.  — Это слезы фестрала, тот ингредиент, которого тебе не хватало.  Если бы Гермиона могла удивиться, она бы сделала это. Но она не могла. Она чувствовала удивительную легкость. Ясность. Она даже не могла подобрать слов. Ей хотелось вдохнуть как можно больше воздуха, потому что казалось, что она делает первый глоток кислорода за всю свою жизнь.  — Что? Он плакал? Из-за меня? Малфой уже расстелил плед и достал из сумки чай, сендвичи с сыром, яблочный пирог и мандарины.                    — Фестралы плачут, и их слезы невероятно ценны. Настолько, что о существовании и применении их знает едва ли с десяток живущих сейчас волшебников.                    — Им плохо, когда им показывают смерть? — Гермиона вдруг подумала, что фестрал забрал её боль и плакал. Она не хотела делиться своей болью. Не хотела причинять её другим. И начала закипать.                             — Я не хотела, что бы ему было плохо, — это прозвучало достаточно резко.                    — Успокойся и выпей чай. И выслушай меня, — Драко похлопал на месте рядом с собой. У Гермионы в голове все еще была непривычная тишина.                    — Фестралы не плачут от боли. Они живут с ней. Он дети тьмы, смерти, если хочется. Их видят те, кто видел, как умирают люди. И фестралы видят эти смерти, когда люди смотрят им в глаза. Они так устроены. И живут в этом. Это, своего рода проклятье. Но им можно помочь. Показать не смерть, а любовь. Когда фестралу показывают любовь к человеку, который уже ушел, они вбирают в себя все светлое, что ты испытывал к нему. И плачут от этой любви. Они видят это не часто. Они не выходят ко всем подряд, их нужно приучить, нужно обладать светлой душой и уметь по-настоящему любить. Для них это как лекарство. Взамен на которое они дарят тебе слезу.                    Гермиона слышала о таком впервые. Странная легкость сменилась пронзительным спокойствием. Она подняла глаза и увидела луну. Большую и яркую.                    — Если на небе есть луна, значит, все будет хорошо, — сказала она.                    — Тебе легче?                    Гермиона оторопела от этого вопроса. Да, ей стало легче. Она вдыхала холодный лесной воздух, смотрела в пронзительную ясность неба и чувствовала, как безумно ей хочется жить дальше.                    — Да, — она посмотрела в глаза Драко и поняла. Она влюбилась в него еще в ту ночь. Наклонив голову, она накрыла его губы своими.