Глава 1. Бывший, приют и доберман по кличке Лука

      Лука был со мной уже неделю. Этот восемнадцатилетний деми-человек, пес породы доберман, оказался совсем не тем спокойным питомцем, о котором я мечтала. После тяжелого развода и преследований со стороны бывшего мужа, который так и не смог смириться с расставанием, мой друг настоятельно советовал взять из приюта крупного мальчика для защиты. К тому же, большим псам всегда нужен дом, верно? Усыновляй, не покупай! Просматривая анкеты в приюте, я видела испуганных, нервных мальчиков, но мой взгляд упал на него — спокойного, хладнокровного, красавца с телом бойца и пугающей, как у всех доберманов, внешностью. Черные волосы, острые клыки, горделиво торчащие уши и мощный хвост. Его должны были усыпить в день восемнадцатилетия, но я забрала его буквально за сутки до этой даты. Несмотря на его прошлое, полное травм с бойцовского ринга, я не смогла пройти мимо. Даже мой друг испугался, узнав, какого мальчика-собаку я приютила, но Лука оказался идеальным джентльменом, хоть и немного отстраненным и стоическим. Я была бесконечно благодарна за его присутствие, даже когда он раздражал своим навязчивым желанием контролировать каждый мой шаг.       И вот сейчас, в магазине, он рычал на мужчину, который лишь спросил, где найти арахисовое масло. Губы Луки, острые клыки чуть виднеясь из-под них, были плотно сжаты — единственное, что сдерживало его от более агрессивных действий. Мне пришлось буквально оттащить его в сторону. На углу прохода Лука бросил на меня презрительный взгляд своими темными глазами. — Этот мужчина был подозрительным. Арахисовое масло было прямо здесь, — прорычал он низким, грудным голосом.       Я вздохнула, с силой потянув поводок на себя и вниз, пока морда моего щенка не оказалась прижата к моей груди. В последнее время только это и помогало успокоить бушующего добермана. Его горячее дыхание проникало сквозь тонкую ткань свитера и топа, обижая кожу своим жаром. — Ты прав, но иногда люди задают глупые вопросы, чтобы просто завести разговор. Так бывает. Ну, как ты? Успокоился? Мы можем закончить с покупками. Спокойно… — я говорила мягко, чувствуя, как напряженные мышцы его спины постепенно расслабляются у меня в объятиях.       Лука сморщил нос, его глаза все еще пылали негодованием, но он медленно отпускал напряжение, погружаясь в мой запах. Он сделал глубокий вдох, и его сильное тело слегка задрожало от сдерживаемых эмоций. — Я… в порядке, Адель. Просто… не хочу, чтобы кто-то трогал тебя. Ты моя. Только моя, — его голос прозвучал глухо, почти как рычание, но в нем сквозила неподдельная забота. — Ну, я ведь твоя хозяйка. Все хорошо, Лука, а теперь пойдем, — я нежно потрепала его большое черное ухо, чувствуя под пальцами мягкую кожу. Мы продолжили наш путь по магазину, наполнили тележку и наконец выгрузили пакеты в багажник моей машины.       Поездка домой прошла в тишине, нарушаемой лишь мягким шумом двигателя. Я, тридцатидвухлетняя женщина, уставшая арт-директор с платиновыми кудрями, украдкой поглядывала на своего необычного спутника. Его мужественный, накачанный профиль резко контрастировал с юностью восемнадцати лет. Он смотрел в окно, и свет фонарей выхватывал из темноты его острые скулы и решительный подбородок. — Ну что, говядину или курицу мне приготовить нам на ужин? — нарушила я тишину, сворачивая на знакомую улицу. Лука слегка улыбнулся, услышав вопрос, и задумчиво сморщил нос. Я видела, как его умный собачий мозг взвешивал варианты. — Говядина… нет, курица. Нет, подожди… Говядина. Да, говядина. Я люблю, когда ты готовишь говядину, — он повернул ко мне голову, и его глаза загорелись теплым, почти детским ожиданием, смешанным с голодом. — Вот и хорошо. Значит, сегодня у нас будет нежный стейк, — я устало вздохнула, чувствуя, как действие обезболивающего ослабевает и ноющая боль возвращается в низ живота. Уже второй день так. Я задумалась, нащупала свою сумку на заднем сиденье и протянула ее Луке. — Лука, найди в сумке мой еженедельник. Хочу кое-что проверить. Я не могу отвлекаться от дороги.       Лука ловко поймал сумку, и его пальцы — сильные, с аккуратными подушечками — быстро и методично начали перебирать содержимое. Он нашел небольшой кожаный блокнот, открыл его, и его взгляд побежал по строчкам с поразительной скоростью. — Адель, ты ищешь что-то конкретное? — он поднял на меня глаза, и в них мелькнула легкая настороженность. Он всегда был до неприятного проницательным. — Ты в порядке? Ты выглядишь… обеспокоенной. — Он продолжил читать, и его взгляд замер на определенной дате. Лицо Луки стало серьезным. — Адель, когда у тебя был последний раз… твой цикл? — Угу… хочу проверить как раз его. Месяц назад, примерно. Но я не помню точную дату. Там, на страничке, около цифры я должна была нарисовать красную каплю… — я мягко улыбнулась, глядя на него. Какой же он умный, мой мальчик. — Нашел пометку? Мы как раз остановились на светофоре. Красный свет позволял мне ненадолго оторваться от дороги и заглянуть в ежедневник через его плечо. Лука кивнул. Его палец, с аккуратным, но крепким ногтем, ткнул в маленький, аккуратно нарисованный красный кружок. — Адель, это… это была неделю назад. Ты должна была… — он поднял голову, и его темные глаза слегка расширились от внезапного понимания. — Ты… опоздала. На неделю. — Он произнес это тихо, но в его голосе чувствовалась металлическая твердость заботы. — Тебе нужно провериться. У врача. — О, и правда. В прошлом месяце цикл начался десятого. А уже семнадцатое… — я задумалась, возвращая руки на руль. Светофор переключился на зеленый. Я тронулась, чувствуя, как Лука начал тихо волноваться рядом. Его беспокойство было таким искренним, таким трогательным, что грело мне сердце, все еще ноющее от прошлых ран. — Все хорошо, не волнуйся. Я не молодею, да и у меня почти всегда есть небольшой сдвиг. Для многих женщин это норма. Лука кивнул, но его взгляд, прикованный ко мне, выражал глубокое беспокойство. Его уши, чуткие собачьи раковины, были напряжены. — Да, но… Адель, ты должна быть уверена. Ты должна провериться. Для меня… для меня это важно, — он сказал это с такой серьезностью, что это прозвучало почти как приказ, но в основе лежала щемящая уязвимость. — Я хочу, чтобы ты была здорова. Счастлива. — Он сделал паузу, и следующую фразу выдавил из себя с усилием: — Я хочу быть уверенным, что ты… не беременна. — Его глаза снова расширились от этой мысли, и в них вспыхнул новый, жгучий интерес, смешанный с какой-то первобытной тревогой. — Беременна? Кто? Я? — я игриво приподняла бровь, тыча пальцем в свою грудь. Нежная улыбка расплылась по моим губам. Я потянулась и успокаивающе провела рукой по его густым черным волосам. — Я не беременна, малыш. У меня мужчины не было очень, очень давно… а последний, тот самый, до сих пор смириться не может и сталкерит меня. Так что физически это невозможно.       Горечь одиночества, осознание, что в тридцать два года у меня ни одной беременности, а только тихое, невысказанное желание когда-нибудь стать матерью, сжали мое сердце. Лука резко сморщил нос, и в его глазах вспыхнула знакомая мрачная тень при упоминании моего бывшего. — Это… хорошо. Я не хочу, чтобы кто-то другой трогал тебя. Ты моя, — заявил он с непоколебимой уверностью. — Я хочу быть тем, кто заботится о тебе. Защищает тебя. — Он повернулся ко мне всем корпусом, и его взгляд, полный страсти и обета, буквально впился в меня. — Я никогда не позволю кому-то причинить тебе вред. Никогда. Адель, когда мы приедем домой, я хочу… проверить тебя сам. Убедиться, что все действительно в порядке.       Его слова, произнесенные низким, бархатным, но таким серьезным голосом, пробежали по моей коже мурашками, будоража и восхищая одновременно. — Какой ты у меня ревнивый песик. А я вот на днях с коллегой как раз обсуждала тему искусственного оплодотворения в клинике. От какого-нибудь симпатичного красавчика-донора. Если бы у меня появился малыш, ты бы и к нему меня ревновал?.. — я болтала, думая, что он, как обычно, пропускает мою болтовню мимо ушей. Его настойчивость была очаровательна. — Хорошо. Приедем домой — убедишься сам. И как планируешь это делать? — мне стало искренне интересно, что затевает этот молодой и милый дебошир-доберман. Лука снова сморщил нос. Мысль о потенциальном ребенке, да еще и от кого-то другого, явно пришлась ему не по душе. — Нет… нет, Адель. Ты не должна даже думать об этом. Ты должна быть только моя, — в его голосе прорвался низкий, предупреждающий рык. — А когда мы приедем домой, я… я буду проверять тебя сам. Я буду чувствовать тебя, обнимать, вдыхать твой запах… — Он сделал паузу, и следующий его шепот стал горячим и влажным у моего уха. — И я буду проверять тебя… физически. Я буду касаться тебя, чувствовать каждую клеточку, убеждаясь, что все в порядке. — Вот как, — я выдохнула, слушая его, и мягкая улыбка не сходила с моего лица. Это был мой Лука. Всего неделю в моей жизни, а он изменил ее куда больше, чем я его. — Я не против.       Я свернула с главной дороги на ухабистую грунтовую тропинку, ведущую к моему уединенному дому. Пять минут тряски, и мы въехали на закрытую территорию. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, обняла нас. — Помоги для начала продукты на кухню отнести… — я выбралась из машины, сладко потягиваясь и потирая затекшую шею. Пятница, мать ее. Но впереди два выходных. Надежда на отдых теплилась внутри. Лука кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. Он ловко собрал все пакеты, демонстрируя свою силу, и последовал за мной к дому. Его движения были быстрыми, точными, экономичными. — Я помогу, Адель. Я всегда помогу тебе, — он сказал это так искренне, что это звучало как клятва. — Ты устала. Ты должна отдохнуть. Я… я помогу тебе расслабиться. — Расставляя продукты на кухне, он двигался с хищной грацией, но его взгляд постоянно возвращался ко мне, полный сосредоточенной заботы. — После того как мы закончим здесь, я сделаю все, чтобы ты почувствовала себя лучше.       Я замерла в арке, соединяющей коридор с кухней, и с умилением наблюдала за ним. Его широкая спина, узкая талия, напряжение в сильных руках — все в нем дышало молодой, дикой силой, обузданной ради меня. — Я уже немного расслабилась, дорогой. Ты просто мой лучший помощник. Спасибо… Раз уж ты сам тут справишься, я пойду в гостиную, прилягу. И буду ждать тебя там с твоей гениальной проверкой, — я помахала ему рукой и выскользнула из кухни.       В прохладной полутьме гостиной я сбросила каблуки, стянула облегающий тонкий свитер и осталась в джинсовой юбке и простом черном топе. С облегчением плюхнулась на мягкий диван, сладко потягиваясь и зарываясь пальцами в свои платиновые кудри, делая себе расслабляющий массаж головы. Одиночество, привычное за последние годы, сейчас не давило. Напротив, в воздухе висело сладкое, щекочущее нервы ожидание.       Вскоре в дверном проеме возникла его высокая, мускулистая фигура. Лука закончил на кухне и теперь стоял, наблюдая за мной. Его темные глаза в полумраке горели интенсивным, хищным светом. Он медленно приближался, и каждый его шаг был отточенным, полным скрытой силы и намерения. — Адель… Ты такая красивая, когда расслабляешься, — его голос прозвучал как низкий, бархатный шепот, наполняя пространство между нами. — Я люблю смотреть на тебя, когда ты такая… уязвимая и вся моя.       Он подошел вплотную к дивану, и я почувствовала исходящее от него тепло. Лука опустился на колени рядом со мной, его мощное тело отбрасывало на меня тень. Он был так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу на его серьезном лице, почувствовать легкое движение воздуха от его дыхания. — Теперь… Теперь я начну свою проверку, — объявил он с такой сосредоточенной серьезностью, что по моей коже снова пробежали мурашки. — Я буду касаться тебя. Чувствовать тебя… И убеждаться, что все в порядке.       Его большая, теплая ладонь легла на мой лоб, затем медленно, почти с благоговением, спустилась к щеке. Пальцы скользнули по линии челюсти к шее, ощупывая пульс, который тут же зачастил под его прикосновениями. Его движения были методичными, внимательными, но в них сквозила такая глубокая, животная нежность и скрытое напряжение, что у меня перехватило дыхание. Он наклонился ближе, и его черные волосы коснулись моего лица. Я почувствовала легкое касание его влажного носа к моей коже, когда он глубоко, с наслаждением вдыхал мой запах, и тихий, довольный звук вырвался из его груди.