Глава 4. Та, которой не хватает

Лес не молчал никогда. Лида заметила это на третью ночь, когда перестала бояться тишины и начала бояться звуков. Потому что тишина в «Бирюзовой Заре» была только в столовой после отбоя и в кабинете директора, куда никто из детей не заходил. А лес — он всегда что-то говорил. Трещал ветками. Шуршал листвой. Иногда — очень редко, но достаточно, чтобы мурашки бежали по коже — он издавал звуки, похожие на голоса. После той ночи, когда они с Марусей услышали стон, Лида решила, что не будет молчать. Она подождала два дня — присматривалась, прислушивалась, собирала доказательства. Маруся нарисовала схему леса по памяти (она оказалась пугающе точной для девочки, которая никогда не ходила дальше забора), Глеб пообещал прикрыть их, если что, и даже Светка, которую Лида отлупила в первый день, после драки стала смотреть на детдомовскую с каким-то новым, почти уважительным любопытством. На пятый день Лида пошла к Ари. Она выбрала утро, потому что по утрам львиный вожатый был занят готовкой и меньше всего походил на сурового предводителя — скорее на большого сонного кота, который мешает кашу и напевает что-то себе под нос. Зелёно-жёлтая территория седьмого отряда пахла дрожжами и корицей, виноградный забор шелестел на ветру, а из окон столовой доносился звон посуды. — Ари, — позвала Лида, останавливаясь на пороге. — Мне нужно с тобой поговорить. Он обернулся. Золотистые волосы были стянуты в низкий пучок, на фартуке белела мука, зелёные глаза с вертикальными зрачками смотрели внимательно, но без враждебности. — Если ты хочешь попросить добавки, то каша будет через десять минут, — сказал он. — Я не за добавкой. Ари отложил ложку и опёрся руками о стол. Его львиный хвост медленно качнулся из стороны в сторону — жест, который Лида уже научилась читать как «я слушаю, но не обещаю, что поверю». — Говори. Лида глубоко вдохнула. Она готовила эту речь два дня, прокручивала в голове каждое слово, но сейчас, под взглядом взрослого (полувзрослого? непонятно взрослого? существа с когтями и гривой?) все слова рассыпались, как дешёвые бусы. — В лесу кто-то есть, — сказала она прямо. — Не зверь. Я слышала крики. Ночью. Они похожи на человеческие. Ари не изменился в лице. Только хвост замер. — Крики, — повторил он. — Да. Сначала я подумала, что показалось. Но на следующую ночь мы с Марусей слышали снова. И это был не ветер и не птица. Это был голос. — Чей? — Я не знаю. Слова были неразборчивые. Но интонация… — Лида запнулась, подбирая правильное слово. — В интонации была боль. Кто-то в лесу. Ари отвернулся к окну. За виноградной стеной виднелась полоска леса — тёмно-зелёная, плотная, живая. Он смотрел на неё так долго, что Лида уже начала думать, не оглох ли он. — Ты веришь мне? — спросила она. — Я верю, что ты слышала что-то, — медленно сказал Ари. — Но в лесу водятся птицы. Например, пересмешники. Они могут имитировать любые звуки — даже человеческий крик. Особенно по ночам. — Это не птица, — упрямо сказала Лида. — Откуда ты знаешь? — Потому что птицы не плачут, так, как плачет человек. Ари обернулся. В его глазах мелькнуло что-то, чего Лида не смогла прочитать — может быть, страх, может быть, догадка, а может быть, просто усталость. — Я проверю, — сказал он. — Сегодня вечером обойду периметр вместе с Ониксом. Если что-то найдём — сообщим директору. А ты, Лида… не ходи к лесу ночью. Это приказ. — А если ты ничего не найдёшь? — Значит, это была птица. Он сказал это так, будто ставил точку. Но Лида услышала в его голосе не уверенность, а надежду. Ему самому хотелось верить, что это птица. Потому что альтернатива была слишком страшной.

***

Вечером того же дня Лида подкараулила Оникса у выхода из чёрно-белого здания. Вожатый-птица возвращался после клуба ораторского мастерства — серые волосы растрепались, крылья были сложены, но одно перо торчало неудобно, и Оникс то и дело поправлял его плечом. — Я уже говорил с Ари, — сказал Оникс, не дожидаясь её вопроса. — Он рассказал мне про крики. — И вы тоже думаете, что это пересмешник? Оникс остановился и посмотрел на Лиду в упор. Его золотые глаза в сумерках светились — не буквально, но почти. Казалось, они видят больше, чем обычные глаза. Гораздо больше. — Я думаю, — сказал он медленно, — что лес — это лес. Там живут звери, птицы, насекомые. Ночью звуки кажутся страшнее, чем есть на самом деле. Ты девочка умная, Лида. Но иногда ты слишком много додумываешь. — Это вы мне сейчас говорите, что я параноик? — Я говорю, что не стоит будить зря тревогу. У нас в лагере дети из неблагополучных семей, дети, которые пережили травмы. Иногда их страхи… заразительны. Лида почувствовала, как кровь прилила к щекам. — То есть вы намекаете, что я всё выдумала, потому что я из детдома и у меня травма? Оникс молчал несколько секунд. Потом сделал шаг вперёд, и его крылья чуть приподнялись — не угрожающе, скорее устало. — Я намекаю на то, — сказал он тихо, — что иногда мы слышим то, что хотим услышать. Или то, чего боимся. Ты боишься леса? — Нет. — А зря, — сказал Оникс и пошёл прочь, оставив Лиду стоять в одиночестве под серым небом. Она сжала кулаки. Внутри закипала злость — не на Оникса даже, а на себя, потому что он попал в точку. Она действительно боялась. Но не леса. Она боялась, что никто не воспримет её всерьёз. Что крики останутся только её криками. Что, когда что-то случится, будет поздно.

***

Пропажа Светка пропала на шестой день. Утром её не было на зарядке. Ирка сказала, что вчера вечером та жаловалась на головную боль и легла спать пораньше, но когда Ирка проснулась, кровать Светки была пустой — аккуратно заправленной, будто в ней вообще никто не спал. — Может, она в туалет пошла? — предположила воспитательница из посёлка, которая приезжала по утрам проверять списки. — Её нет нигде, — сказала Саша, чьи девять хвостов нервно дёргались. — Я обошла всю территорию четвёртого отряда. И соседних тоже. — А ты проверяла клуб рисования? — спросила Луна, появившись на пороге с заплаканной Анечкой за спиной. — Она иногда ходила туда, хотя рисовала плохо. — Проверяла. — В столовой? — Пусто. — В спортивном зале? — Теодор сказал, что с утра там никого не было, кроме его отряда. Ари, который пришёл на шум, стоял в стороне и молчал. Лида заметила, как его хвост снова замер — так же, как в их разговоре про крики. И ещё она заметила, что он смотрит на лес. — Надо позвонить в милицию, — сказала Мишель. Её розовые волосы растрепались, на глазах блестели слёзы, хотя она изо всех сил старалась их сдерживать. — Mon Dieu, девочка пропала, мы не имеем права молчать. — Позвоним, — кивнул Ари. — Но сначала обыщем лагерь сами. Может быть, она просто ушла в лес по малой нужде и заблудилась. — В шесть утра? — спросила Лида. Все посмотрели на неё. Взрослые — те немногие, кто был в лагере из посёлка, — с недоумением, вожатые — с тревогой, дети — со страхом. — В шесть утра, — повторила Лида, — когда ещё темно, девочка из четвёртого отряда, которая боится даже пауков, пошла в лес по малой нужде? Вы сами в это верите? Никто не ответил.

***

Лагерь гудел как растревоженный улей. Детей согнали в столовую и приказали не выходить, пока не найдут Светку. Вожатые разделились на группы и начали прочёсывать территорию — сначала отряды, потом прилегающие поля, потом опушку леса. Лида, Маруся и Глеб сидели в углу столовой, прижавшись друг к другу. Анечка уснула на коленях у брата, обхватив его за шею и иногда всхлипывая во сне. — Она не просто ушла, — сказал Глеб тихо, чтобы не разбудить сестру. — Вы видели её кровать? Идеально заправленная. Я в пионерлагере так не заправлял. — Светка вообще не заправляла кровать, — добавила Лида. — Ирка говорила, у неё вечно одеяло на полу. А тут — как по линейке. — Кто-то её увёл, — сказала Маруся. — Или что-то. — Не говори так, — поморщился Глеб. — Мне и так страшно. — А должно быть страшно, — Маруся подняла на него свои ореховые глаза. — Потому что это не первый раз. Я вчера спросила у Лучика, были ли раньше пропажи. Он сказал, что не помнит. Но когда я спросила, он… он отвернулся. А его хвост прижался к ногам. Собаки так делают, когда боятся. Лида почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Ты думаешь, Лучик знает что-то, чего не говорит? — Не знаю, — Маруся покачала головой. — Может быть, он сам не знает, что знает. Но что-то там есть. В его памяти будто дыра.

***

Милиция приехала только к обеду — двое усатых мужчин в форме, которые обошли лагерь, пожали плечами, сказали «надо писать заявление» и уехали обедать. В посёлке, как объяснил старший, всего три человека на весь участок, и они не могут прочёсывать лес ночью. — Но вы хоть собак возьмите! — крикнула им вслед Мишель. — Собаки в районе, — крикнул в ответ милиционер из окна машины. — Пришлём завтра. Когда стемнело, вожатые собрались в столовой. Детей отправили спать под присмотр посёлочных воспитательниц, но Лида, Маруся и Глеб не спали — они сидели под окнами столовой и слушали. — Она не могла уйти сама, — голос Лучика дрожал, хотя он старался говорить твёрдо. — Я проверял заборы вчера вечером. Все целы. — Может, она обошла? — предположил Теодор. — Есть же калитки. — Калитки закрыты на ночь изнутри. А ключи у нас. — Тогда кто-то открыл снаружи, — сказала Саша. Её голос звучал спокойно, даже слишком, но Лида услышала в нём ту же нотку, что и у Лучика — скрытый страх. — Или кто-то внутри, — добавил Оникс. Тишина за столом была такой плотной, что Лида чувствовала её кожей. — Ты на что намекаешь? — спросил Ари. — Я ни на что не намекаю. Я просто перебираю варианты. — Ты думаешь, один из нас? — голос Мишель сорвался на фальцет. — Ты думаешь, я могла? Или Луна? Или ты сам? — Я сказал: перебираю варианты. — Хватит, — Ари стукнул кулаком по столу. Посуда звякнула. — Мы не знаем, что случилось. Мы не знаем, где Света. Мы не знаем даже, жива ли она. Но мы знаем одно — лагерь закрыт. Никто не входит и не выходит без нашего ведома. А значит, если она ушла, то ушла через лес. — Через забор? — спросил Лучик. — Через забор, через калитку, через дыру — неважно. Важно, что лес — единственное место, которое мы не контролируем. — И что ты предлагаешь? Пойти туда ночью? — Я предлагаю дождаться утра, — голос Ари стал тише, но твёрже. — Ночью в лесу мы ничего не найдём, только сами пропадём. С рассветом идём все. С собаками, если привезут. Без собак — сами. — А если она ранена? — спросила Луна. — Если ей нужна помощь сейчас? Ари не ответил. И в этой тишине было больше правды, чем в любых словах. Ночь. Лида не спит Лида лежала на своей койке в японском домике и смотрела в потолок. Рядом сопела Ирка — Светкина подруга, которая сегодня не проронила ни слова, только плакала в подушку. Остальные девочки в отряде тоже не спали — Лида слышала, как они шептались, ворочались, иногда всхлипывали. Около полуночи она услышала знакомый скрип — Маруся пролезла через забор. Лида бесшумно выскользнула из домика и нашла её на крыльце. — Глеб тоже не спит, — сказала Маруся шёпотом. — Он караулит у забора пятого отряда. — Зачем? — Чтобы никто не ушёл. Он боится, что пропадёт кто-то ещё. Лида села рядом. Ночь была тёплой, но её трясло. — Марусь, — сказала она. — А что, если Светка… ну… если её больше нет? Маруся долго молчала. Потом взяла Лиду за руку. — Помнишь, ты сказала, что лес плачет? — спросила она. — Да. — Я думаю, он не плачет. Он кормится. Лида посмотрела на девочку. В темноте её лицо казалось бледным и очень взрослым. — Откуда ты такие слова знаешь? — спросила Лида. — Лучик иногда говорит во сне, — ответила Маруся. — Странные вещи. Про тьму, которая живёт в корнях. Про детей, которые уходят и не возвращаются. А потом просыпается и ничего не помнит. — И ты молчала? — А что бы это изменило? — Маруся посмотрела на лес. — Ты рассказала Ари и Ониксу про крики. И что? Они сказали — птица. Они не хотят знать правду. Потому что если правда выйдет наружу, лагерь закроют. А они… они не знают, куда им тогда идти. Лида вдруг поняла, что Маруся права. Вожатые не просто боялись леса — они боялись потерять этот лагерь. Потому что у них не было другого дома. Они даже не помнили, был ли у них дом до этого. — Завтра мы пойдём в лес сами, — сказала Лида. — Не дожидаясь утра. Сейчас. — Сейчас? — Да. Пока они спят. Возьмём Глеба, фонарики и пойдём. Хотя бы до опушки. Маруся сжала её руку сильнее. — А если мы не вернёмся? — Тогда кто-то узнает правду, — сказала Лида. — Хотя бы тот, кто будет нас искать. Они встали и пошли к забору пятого отряда, где их уже ждал Глеб — бледный, но решительный, с бейсбольной битой в руке. — Вы уверены? — спросил он. — Нет, — сказала Лида. — Но оставаться здесь и ждать, пока пропадёт ещё кто-то, я тоже не уверена. Они перелезли через забор там, где виноградная сетка провисла от старости, и ступили на тропу, ведущую в лес. За их спинами лагерь спал тревожным сном. В столовой горел свет — Ари сидел у окна и смотрел на лес, не замечая трёх теней, скользнувших в темноту. Он смотрел и ждал. Но он не знал, чего именно. Лес встретил их тишиной. Не той тишиной, когда всё спокойно, а той, когда всё живое затаилось в ожидании. Под ногами хрустели ветки, где-то ухала сова, а воздух пах не сосной и мхом, как должно было пахнуть, а чем-то металлическим, холодным, похожим на запах крови за много часов до того, как она прольётся. Глеб шёл первым, сжимая биту так, что костяшки побелели. Лида — за ним, с фонариком, который выхватывал из темноты стволы деревьев, похожие на скрюченные пальцы. Маруся замыкала — маленькая, тихая, но почему-то самая спокойная из троих. — Стойте, — сказала она через десять минут пути. Все замерли. — Слышите? Сначала ничего. Потом — да. Тихий, ритмичный звук. Кап-кап-кап. — Вода? — предположил Глеб. — Нет, — Лида направила фонарик в сторону звука. Луч упёрся в дерево. Огромное, старое, с корой, покрытой странными наростами. А на коре — тёмные пятна. — Это не вода, — сказала Маруся. Они подошли ближе. На стволе, на высоте человеческого роста, кто-то вырезал знак. Не слово — символ. Круг, пересечённый тремя линиями. А под ним — свежие царапины. Глубокие. Будто кто-то скрёб кору ногтями. — Это Светка сделала? — спросил Глеб. — Зачем? — Может быть, она пыталась позвать на помощь, — сказала Лида. — Или оставить знак. — Или её заставляли, — тихо добавила Маруся. Лес вокруг них вдруг стал очень тёмным. Фонарик мигнул — и погас. — Чёрт, — выругался Глеб. — Батарейки сели. — У меня есть спички, — Лида полезла в карман. — Не надо, — перебила Маруся. — Смотрите. Она показала рукой вперёд. Там, между деревьями, брезжил слабый свет. Не электрический — какой-то мутный, зеленоватый, как гнилушка. — Это болотные огни, — сказал Глеб. — Нас туда заманивают. — Или там что-то есть, — возразила Лида. Они пошли на свет, потому что идти больше было некуда — назад, к лагерю, вела та же тропа, но никто из них не хотел возвращаться с пустыми руками. Свет привёл их к поляне. Маленькой, круглой, посреди которой стояла… клетка. Большая, железная, вся в каких-то проводах и датчиках. Дверца была открыта. — Что это? — выдохнул Глеб. — Это ловушка, — сказала Лида, подходя ближе. — Клетка для животных. Но зачем такие сложные провода? Маруся опустилась на колени и потрогала землю у входа. — Здесь кровь, — сказала она. — Немного. И ещё… — она поднесла пальцы к носу. — Пахнет духами. Те же духи, что были у Светки. Лида почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Значит, она была здесь. Недавно. — Или её всё ещё здесь держат, — сказал Глеб. — Но клетка пустая. Они обшарили поляну, но не нашли больше ничего — ни следов, ни вещей, ни записок. Только клетка, провода и странный запах — металл, духи и ещё что-то сладковато-тошнотворное, от чего начинала кружиться голова. — Нам надо возвращаться, — сказал Глеб, когда фонарик Маруси тоже начал мигать. — Мы узнали достаточно. — Мы узнали, что Светку похитили, — ответила Лида. — Но не узнали кто и куда. — Зато узнали, что лагерь — не просто лагерь, — сказала Маруся. — И что вожатые нам не всё говорят. Они пошли обратно, и лес провожал их тем же звуком — кап-кап-кап, который теперь казался не каплями, а отсчётом. Когда они перелезли через забор, небо на востоке только начинало сереть. Лагерь спал. Но в окне столовой по-прежнему горел свет, и силуэт Ари всё так же сидел на месте — неподвижный, как статуя. — Завтра мы расскажем всё остальным, — сказала Лида. — Вожатым, детям — всем, кто захочет слушать. — А если они не поверят? — спросил Глеб. — Тогда мы найдём способ заставить их поверить, — ответила Лида и посмотрела на клетку в лесу, которую уже не было видно, но которая теперь навсегда осталась в её памяти. Светка пропала. Но, может быть, её исчезновение станет тем самым камнем, который разобьёт стеклянную стену лагерной тайны. А может быть, нет. Может быть, в «Бирюзовой Заре» пропадали и раньше. И будут пропадать снова. Пока кто-нибудь не скажет: довольно.