Глава 6. Сад сломанных табличек

После того квеста, с драконами и рыцарями, прошла неделя. Неделя, за которую лагерь неузнаваемо изменился. Началось с плакатов. В понедельник утром дети проснулись и увидели их повсюду: на заборах, на дверях столовой, на деревьях у входа в каждый отряд. Яркие, цветные, нарисованные от руки — кто-то явно потратил на них много времени и красок. На одних был изображён лес, перечёркнутый жирным красным крестом. На других — медведь с оскаленной пастью и надпись: «Не ходи в лес — он ждёт». На третьих — просто крупные буквы: «ОСТАНОВИСЬ. ПОДУМАЙ. ВЕРНИСЬ». — Кто это повесил? — спросила Лида у Ирки за завтраком. — Вожатые, наверное, — пожала плечами та. — Хотят, чтобы дети боялись леса. — Дети и так боятся, — сказала Лида. — Это для кого-то другого. Ирка не поняла, но переспрашивать не стала. Она вообще стала меньше спрашивать после того, как Светка пропала, а потом и Коля. Словно внутри у неё щёлкнул какой-то предохранитель, и теперь Ирка жила на автомате: ела, спала, ходила на клубы, но не думала. Лида завидовала ей этой тупой, спасительной пустоте. Но больше плакатов её пугали вожатые. Ари перестал готовить. Это было настолько нелепо, что поначалу никто не поверил. Ари — который вставал в пять утра, чтобы замесить тесто, который знал шестьдесят семь способов приготовить картошку и мог определить на глаз, сколько соли в кастрюле супа — просто взял и ушёл с кухни. На его место пришли пятеро поваров из посёлка — молчаливые тётки в белых колпаках, которые варили безвкусную кашу и резали хлеб такой толщины, что его можно было использовать как подставку под кружку. — Ари, ты почему не готовишь? — спросил его Глеб, встретив у крыльца столовой. Ари стоял, глядя на лес, и его губы шевелились беззвучно. Он был без фартука, без пучка — золотистые волосы свисали грязными прядями, львиный хвост безвольно волочился по земле. — Он спасёт нас, — сказал Ари, не оборачиваясь. — Если мы будем верить. Если мы будем молиться. Он спасёт. — Кто спасёт? — спросил Глеб. — Тот, кто в небе. Тот, кто видит всё. Тот, кто знает, почему мы здесь и зачем. Глеб переглянулся с Лидой, которая стояла в дверях и слышала этот разговор. — Ари, ты в бога, что ли, уверовал? — спросила Лида. Ари обернулся. Его зелёные глаза горели странным, лихорадочным блеском. — Я уверовал в то, что не мы управляем своей судьбой. Есть кто-то выше. Кто-то, кто создал этот лагерь. Кто-то, кто создал нас. И если мы будем достаточно хорошими, достаточно послушными, достаточно верующими — он спасёт нас от леса. — Ты говоришь про директора? — тихо спросила Лида. — Я говорю про Бога, — ответил Ари и отвернулся обратно к лесу. Он не готовил больше никогда. И его оладьи, такие тёплые и золотистые, стали воспоминанием, которое дети пересказывали друг другу, как сказку. Лучик стал другим. Он всегда был мягким — тихим, застенчивым, с голосом, который едва перекрывал шум дождя. Теперь же он взрывался по любому поводу. Кто-то не так поставил шахматную фигуру — Лучик рявкнул так, что доска подскочила. Кто-то опоздал на клуб — он вылетел из своего домика с оскаленными зубами и когтями наготове. — Что с тобой? — спросила его Маруся, когда застала одного в пятом отряде. Лучик сидел под вишнёвым деревом, обхватив голову руками, и его хвост нервно дёргался. — Не знаю, — сказал он глухо. — Я злюсь. Всё время злюсь. Без причины. Без повода. Как будто кто-то завёл во мне мотор и я не могу его выключить. — Может, это из-за того, что ты не высыпаешься? — предположила Маруся. — Я не сплю не потому, что не хочу. Я не сплю, потому что боюсь закрыть глаза. Когда я закрываю глаза, я вижу... — он запнулся. — Я вижу лица. Много лиц. И все они смотрят на меня и зовут на помощь. — Чьи лица? — Не знаю, — прошептал Лучик. — Я их не узнаю. Но они знают меня. Они кричат моё имя, а я не могу до них дотянуться. Маруся села рядом и положила голову ему на плечо. Он вздрогнул, но не отодвинулся. — Ты не один, — сказала она. — Мы что-нибудь придумаем. Лучик не ответил. Он просто сидел и смотрел на свои руки, на которых то появлялись, то исчезали длинные собачьи когти. Оникс пропадал теперь постоянно. Его отряд — чёрно-белый, самый старший и самый закрытый — оставался на попечении Дамира, который вдруг стал стажёром без всяких выборов. — Досрочное назначение, — сухо объяснил Оникс утром в среду, когда собрал всех в столовой. — Дамир показал себя ответственным и зрелым. Он будет моим заместителем. Слушаться его так же, как меня. Дамир стоял рядом и не улыбался. Он вообще редко улыбался, но сейчас его лицо было особенно непроницаемым. — А где будешь ты? — спросила Злата. Оникс посмотрел на неё долгим взглядом — золотые глаза на сером лице, как две монеты на надгробной плите. — У меня есть дела, — сказал он. — Важные. Не спрашивайте какие. И он уходил. Каждый день. Каждую ночь. Вместе с Луной. Они вдвоём исчезали за территорией лагеря — Лида несколько раз видела, как они перелезают через забор в самом дальнем конце, где старые ивы склонялись к земле и скрывали их от посторонних глаз. Они возвращались под утро — уставшие, молчаливые, и не смотрели друг на друга. — Они точно встречаются, — снова заявила Злата. — Тайные свидания под луной. Романтика. — Это не романтика, — ответила Лида. — Это что-то другое. — А что? — Если бы я знала. Луна, которая раньше была спокойной и лёгкой, как воздушная гимнастка на своей трапеции, теперь превратилась в тень. Она ходила по лагерю с отсутствующим взглядом, её фиолетовые волосы висели нечёсаными сосульками, а кошачьи уши постоянно были прижаты к голове — признак страха или боли. — Луна, ты в порядке? — спросила её Анечка, маленькая сестра Глеба, которая обожала свою вожатую. Луна посмотрела на девочку долгим, мутным взглядом. — Я не знаю, что такое порядок, — сказала она. — Раньше мне казалось, что я знаю. Теперь... теперь я не уверена ни в чём. Она улыбнулась — криво, болезненно — и погладила Анечку по голове. Её когти вышли случайно, и она едва не поцарапала девочке кожу. — Прости, — прошептала Луна и ушла в свой шатёр, откуда доносились странные звуки: то ли плач, то ли смех, то ли она разговаривала сама с собой. Мишель всё чаще забывала слова. Она могла начать фразу на русском, перейти на французский, а потом просто замереть с открытым ртом и заблеять — тонко, жалобно, как козлёнок, потерявший мать. — Je suis désolée, я не помню, как это будет... как там... эта штука, которой едят, — говорила она, показывая на ложку. — Ложка, — подсказывала Маруся. — Да, ложка! — Мишель радостно кивала, а потом снова тускнела. — А зачем я её взяла? Я ведь хотела... хотела... Она замолкала и смотрела в пустоту. Её персиковый хвост козы безжизненно висел, а серебряные рожки, которые раньше блестели, теперь покрылись налётом, будто старость настигла их за одну ночь. Теодор, который всегда был самым весёлым и беззаботным, теперь почти не смеялся. Он проводил всё свободное время с Ониксом — они уходили вместе, возвращались вместе, переговаривались короткими, отрывистыми фразами, которые никто не мог разобрать. — Ты чего такой серьёзный? — спросил его Глеб, когда Теодор в сотый раз проверил замки на спортивных снарядах. — Серьёзный? — переспросил Теодор. — Я всегда был серьёзным. — Нет, не был. Ты был дураком. Весёлым дураком. А теперь ты ходишь как на похоронах. Теодор посмотрел на Глеба, и из его ноздрей вылетела струйка чёрного дыма — но на этот раз не случайно, а как будто нарочно. — Может быть, я наконец понял, что мы здесь не для того, чтобы веселиться, — сказал он. — Может быть, я понял, что мы — часть чего-то такого, от чего кровь стынет в жилах. И если я перестану быть серьёзным хотя бы на минуту, то кто-то умрёт. — Кто? — спросил Глеб. Теодор не ответил. Он просто развернулся и ушёл в сторону леса, где уже ждал Оникс с расправленными крыльями. Саша врала. Всё время. По-крупному и по мелочи, без причины и без выгоды, как будто ложь стала её вторым языком, на котором она говорила свободнее, чем на правде. — Я вчера видела в лесу свет, — сказала она за завтраком. Никто не видел. — Мне звонила мама, — сказала она Ирке. У неё не было мамы. — Оникс рассказал мне, где он пропадает, — сказала она Лиде. Оникс не рассказывал никому. — Зачем ты врёшь? — спросила Лида её прямо, глядя в глаза. Саша поправила очки — жест, который раньше означал «я умнее тебя, и ты это знаешь». — Правда слишком страшная, — сказала она. — Я вру, чтобы защитить себя. — Защитить от чего? — От того, что случится, когда я скажу правду, — ответила Саша и ушла, оставив за собой запах увядающих лотосов.

***

Озеро

В пятницу утром, за два дня до того, как Лида должна была узнать про квест, её нашла Злата. Не то чтобы они были подругами — Лида не доверяла красивым девочкам из богатых семей, а Злата не привыкла дружить с детдомовскими. Но пропажа Светки и Коли стёрла какие-то границы, и теперь они обменивались взглядами, которые означали: «мы в одной лодке, и лодка тонет». — Лида, — Злата подошла к ней на завтраке, когда все были заняты безвкусной кашей. — Я нашла кое-что. За территорией. У озера. — Что именно? — спросила Лида, откладывая ложку. — Не могу объяснить. Надо показать. — Почему я? — Потому что ты не боишься, — сказала Злата. — И потому что ты не будешь смеяться. Или плакать. Я не знаю, как там надо реагировать. Поэтому мне нужен кто-то, кто просто посмотрит и скажет, что это. Лида посмотрела на Марусю, которая сидела рядом и доедала кашу. — Ты с нами? Маруся кивнула, даже не спросив куда. Они вышли через дыру в виноградной сетке — ту самую, через которую Лида с Глебом уже лазили в лес. Глеба с ними не было — он отмазывался от дежурства на кухне, помогая новым поварам чистить картошку и материться сквозь зубы. Озеро находилось в полукилометре от лагеря, за полосой редкого осинника. Лида знала о нём, но никогда там не была — вожатые запрещали ходить к воде без присмотра, а купаться водили детей на реку Каменку, с другой стороны. Тропа к озеру заросла так сильно, будто по ней не ходили годами. Ветки хлестали по лицу, комары вились столбом, а под ногами хлюпала какая-то гнилая жижа, пахнущая тиной и чем-то сладковато-тошнотворным. — Далеко ещё? — спросила Маруся. — Почти пришли, — ответила Злата. Они вышли на берег, и Лида остановилась как вкопанная. Озеро было маленьким, мутным, с жёлтой пеной у края. Над водой стоял туман — неестественный, плотный, хотя на улице было почти жарко. Но не это заставило Лиду замереть. Вдоль берега, метрах в двадцати от воды, тянулась ограда. Металлическая сетка на ржавых столбах, с колючей проволокой поверху, кое-где провисшая и порванная. За оградой — ровная, вытоптанная земля, усеянная странными холмиками. Не холмиками — могилами. Лида насчитала сразу штук двадцать, но их было больше. Гораздо больше. Земля была перекопана в разных местах — свежие комья глины соседствовали с заросшими травой буграми, где уже ничего не напоминало о том, что под ними кто-то лежит. Рядом с каждым холмиком стояла табличка. Металлическая, с выбитыми буквами, похожая на те, что вешают на дверях в советских учреждениях. — Подойди, — сказала Злата. — Только не ори. Лида подошла к ближайшей табличке. Прочитала. Перечитала. Сердце ухнуло вниз, и она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. «Экспер 012: Кравцов Дмитрий Сергеевич» «ДНК: волк» «12.01.80 — 03.02.80» «Статус: мёртв» Она перевела взгляд на соседнюю. «Экспер 013: Соколова Елена Викторовна» «ДНК: ястреб» «15.02.80 — 28.02.80» «Статус: мёртв» Дальше — ещё одна. И ещё. «Экспер 047: Мурадов Тимур Рашидович» «ДНК: тигр» «22.06.80 — 01.07.80» «Статус: мёртв» «Экспер 089: Вагнер Анна Карловна» «ДНК: лебедь» «09.09.80 — 15.10.80» «Статус: мёртв» — Это люди, — сказала Маруся тихо. Она стояла чуть поодаль и смотрела на другую табличку. — Здесь похоронены люди. — Не просто люди, — голос Лиды сел до шёпота. — Это... это те, кто был как вожатые. Полузвери. Они делали с ними эксперименты. А потом... потом они умирали. — Смотри, — позвала Злата. Она стояла у дальней ограды, где таблички были новее, а земля — свежее. Лида подошла. «Экспер 131: Золотарева Евгения Игоревна» «ДНК: рысь» «03.04.82 — 12.05.82» «Статус: мёртв» «Экспер 133: Гришина Анастасия Павловна» «ДНК: белка» «01.05.82 — 09.06.82» «Статус: мёртв» — Смотри на даты, — сказала Маруся. — Они жили от нескольких дней до нескольких месяцев. А потом... — А потом их убивали, — закончила Лида. — Или они сами умирали. Неважно. Важно, что их здесь... много. Она прошла вдоль ограды, считая таблички. Остановилась у самой новой. «Экспер 141: Волков Андрей Петрович» «ДНК: медведь» «15.07.82 — 29.07.82» «Статус: мёртв» — Пятнадцатое июля, — сказала Лида. — Четыре недели назад. — А наши вожатые? — спросила Злата. — Они тоже... экспер? У них тоже есть номера? Лида обернулась к ней. В глазах Златы — красивой, смелой, привыкшей к победам — стояли слёзы. — Думаю, да, — сказала Лида. — Просто мы не знаем их настоящих имён. — И сколько они уже живут? — прошептала Маруся. Лида посмотрела на таблички. На даты. На короткие, обрывочные жизни, которые умещались в несколько строк. — Луна, — сказала она. — Лучик. Они проснулись в лагере. Они не помнят, когда родились. Может быть, они здесь уже год. А может, два. А может... — Не надо, — перебила Злата. — Не надо договаривать. Они постояли ещё минуту, глядя на это кладбище без крестов, без цветов, без имён — только номера, даты и статус: мёртв. — Нам надо возвращаться, — сказала Лида. — Если нас увидят здесь... — Кто? — спросила Злата. — Вожатые не выходят за территорию. Ты же знаешь. Они сами говорили. — Не выходят, — согласилась Лида. — А те, кто их создал? Те, кто ставит эти таблички? Они выходят. И они приходят сюда регулярно. Смотри, — она показала на свежую землю у одной из могил. — Кто-то копал здесь вчера или позавчера. Они двинулись обратно к лагерю — быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицам, но никто не жаловался. В голове у Лиды крутились цифры, даты, имена. Экспер 135: Орлова Полина Александровна. ДНК: змея. 12.11.79-27.11.79. Пятнадцать дней. Пятнадцать дней она прожила с новой ДНК — и умерла. А их вожатые живут уже больше года. Луна. Лучик. Мишель. Саша. Теодор. Оникс. Ари. Они живут, но они меняются. Они сходят с ума. Они забывают слова. Они злятся. Они молятся неизвестно кому. — Они умирают, — сказала Лида, когда они уже перелезли через забор и отдышались в тени старой ивы. — Медленно, но умирают. Как те, на табличках. Просто процесс растянут во времени. — Им можно помочь? — спросила Маруся. — Не знаю, — Лида посмотрела на лагерь, на фиолетовые шатры седьмого отряда, на розовые домики шестого, на виноградную стену, за которой Ари молился неведомому богу. — Может быть, если мы узнаем, кто это делает и зачем... — И что тогда? — спросила Злата. — Мы — дети. Что мы можем сделать против организации, которая ставит эксперименты на людях? Лида вспомнила лицо Светки, её разбитый нос, её злые глаза. Потом — лицо Коли, который лепил ёжиков и дарил их Луне. — Мы можем узнать правду, — сказала она. — И рассказать тем, кто сможет её использовать. — Кому? — спросила Маруся. — Ещё не знаю, — призналась Лида. — Но найдём. Они пошли в лагерь — молча, каждый думая о своём. На заборе висел свежий плакат: огромная чёрная буква «Н» с красным ободком, под ней — «Е» и «Т». НЕТ. «Нет лесу. Нет страху. Есть лагерь. Есть мы». Кто-то явно очень хотел, чтобы дети не задавали вопросов. Но вопросы уже были. И ответы — холодные, металлические, с датами и статусами — лежали в сырой земле у мутного озера, дожидаясь, когда их выкопают. Вечер. Без квеста Квест, который планировали вожатые на субботу, не состоялся. Лида узнала об этом вечером, когда Ари вышел к столовой и объявил дрожащим голосом: — Завтрашний квест отменяется. Мы... мы не готовы. Божество не дало благословения. Дети зашумели — кто с разочарованием, кто с облегчением. Глеб подошёл к Лиде. — Ты где пропадала сегодня утром? — спросил он. — Гуляла, — ответила Лида. — С Златой и Марусей? — Ага. — И что нагуляли? Лида посмотрела на него долгим взглядом. Сказать ему? Не сказать? Глеб был вспыльчивым, громким, но он был свой. Он пошёл с ними в лес в ту ночь, когда пропала Светка. Он держал биту наготове, даже когда у него тряслись руки. — Завтра, — сказала Лида. — Завтра всё расскажу. Сегодня мне нужно подумать. Глеб кивнул, не настаивая. Он умел ждать, когда это было нужно. Ночью Лида не спала. Она лежала на своей койке в японском домике, слушала, как плачет во сне Ирка, и считала таблички. Сто сорок одна. Сто сорок одна могила. Сто сорок одна жизнь. И семь вожатых, которые ходят среди детей, улыбаются, кормят завтраком, учат рисовать и петь, не зная, что их собственные часы тикают всё быстрее. А за стенкой домика, в комнате Саши, кто-то говорил по телефону. Лида не слышала слов — только обрывки интонаций. Саша врала. Кому-то. О чём-то. И где-то в лесу, у озера, на свежей могиле без имени, ветер шевелил сухую траву, и табличка с номером 141 тускло блестела в свете луны. Эксперимент продолжался. Но теперь, кроме организаторов, о нём знали трое детей. И это знание было тяжелее любой могильной плиты.