Глава 9. Спасибо.

Несколько дней после разговора с Чаном тянулись как резина. Кэянь делала вид, что всё нормально. Тренировалась. Улыбалась в камеры. Отвечала на вопросы в интервью. Но внутри всё кипело. Каждый вечер она смотрела на телефон — нет ли новостей от матери. Каждое утро просыпалась с мыслью: «Бабушка ещё здесь?» Чан молчал. Она не давила. Понимала, что ему нужно время. В среду вечером он нашёл её в зале. Кэянь отрабатывала связку, когда дверь открылась. Она не сразу заметила его — музыка играла громко, тело двигалось на автомате. Но краем глаза уловила движение у зеркала. Она выключила музыку. В зале повисла тишина, нарушаемая только её тяжелым дыханием. — Почему не спишь? — спросил Чан, присаживаясь на скамью у стены. — Не могу. Она подошла к нему, вытирая пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, но не от танцев. Чан смотрел на неё несколько секунд. Он показал какой-то знак пальцами в камеру. Раньше он говорил, что так он показывает продюсерам, что этот отрывок не отсматривать, будут рабочие диалоги. Потом сказал: — Я придумал кое-что. Но ты должна понимать: если это вскроется, мне конец. Кэянь села рядом. Скамья была холодной, и этот холод пробирался сквозь тонкие штаны. — Что ты придумал? Чан достал телефон, открыл календарь. — В субботу у вас выходной. Ни тренировок, ни съёмок. Ты уедешь утром, вернёшься в понедельник днём. Прямо перед съёмками. Я скажу ребятам, что ты заболела и тебе нельзя выходить из комнаты. Минхо поспит в гостевой. — А камеры? — Я сотру записи. В офисе. Сразу после того, как провожу тебя, поеду в офис. Кэянь смотрела на него широко открытыми глазами. Она не ожидала, что он зайдёт так далеко. Было ощущение, что она подставляет человека... — Чан... это же нарушение. — Я знаю. — Тебя могут уволить. — Могут. — Тогда зачем ты это делаешь? Чан помолчал. Посмотрел на свои руки. Кэянь заметила, что он сжимает телефон сильнее, чем обычно. — Потому что моя бабушка умерла, когда я был на соревнованиях. Я не успел. Я не хочу, чтобы ты повторила мою ошибку. Кэянь почувствовала, как к горлу подступил ком. Она хотела что-то сказать, но слова застряли где-то в груди. — Я не знаю, как тебя благодарить. — Не надо, — Чан убрал телефон в карман. — Просто сделай то, что должна. И возвращайся живой. Он встал и направился к выходу. У двери остановился. — Билеты я куплю. Скину тебе в чат. Не переживай ни о чём. Дверь закрылась. Кэянь осталась сидеть на холодной скамье, глядя в своё отражение в зеркале. Внутри боролись страх и надежда. ... В пятницу вечером Чан собрал всех в гостиной. Кэянь стояла на лестнице, не спускаясь вниз. Чан просил её не показываться на глаза — так правдоподобнее. — У нас небольшая проблема, — сказал он. Голос звучал ровно, спокойно, будто он объявлял расписание на завтра. — Кэянь заболела. Сильно. Температура, слабость. Врач сказал, что ей нужен полный покой на два дня. — Что с ней? — спросил Джисон. В его голосе Кэянь услышала беспокойство. Настоящее. — Вирус. Ничего страшного, но заразно. Поэтому она будет сидеть в комнате. Еду будем оставлять у двери. В комнату не заходить. Минхо, ты временно будешь ночевать в гостевой. Минхо лишь кивнул и перевёл взгляд на лестницу. Казалось, что он знал, что она стоит за поворотом. — А как же тренировки? — спросил Чанбин. — Пропустит. Ничего страшного. Два дня без тренировок не сделает её слабее. — Может, мне зайти? — предложила Юнби. — Я не боюсь вирусов. — Не надо. Врач сказал — полная изоляция. Чан говорил так убедительно, что Кэянь сама почти поверила. Она прислонилась лбом к холодной стене коридора. «Простите, — подумала она. — Я всё расскажу. Потом». После собрания в дверь постучали. — Кэянь? — голос Джисона. Она подошла к двери, села на пол, прислонившись спиной к деревянной поверхности. Так, чтобы он не заметил, что она одета, не лежит в кровати. — А? — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал слабо. — Ты как? — Нормально. Просто устала. — Может, чаю принести? — Не надо. Спасибо. Он помолчал. Кэянь представила, как он стоит по ту сторону двери — взъерошенный, обеспокоенный. — Ты только не болей сильно. Мы тут без тебя с ума сойдём. Кэянь закрыла глаза. В груди что-то сжалось. — Я поправлюсь, — сказала она. — Скоро. — Отдыхай, Янь. — Произнёс Джисон, прежде чем уйти. Она слышала, как его шаги удаляются по коридору. Минхо тоже приходил. Он лишь приоткрыл дверь и просунул одной рукой кружку молока с мёдом. Ничего не сказал, не спросил. Выразил своё беспокойство по своему. И это было громче любых слов. ... Суббота, шесть утра. Кэянь выскользнула из комнаты. В доме было тихо — все спали. Она надела тёмную толстовку, накинула капюшон. В руках — небольшая сумка. В ней только паспорт, телефон, зарядка и сменное бельё. Всё, что нужно для побега. Чан ждал её у чёрного входа. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Увидев её, убрал его в карман. — Такси у ворот, — сказал он. — Я заплатил до аэропорта. Билет на десять утра. Когда вернёшься я встречу тебя. Кэянь хотела обнять его. Хотела сказать «спасибо» так, чтобы он понял, как это важно. Но не решилась. Вместо этого просто кивнула. — Возвращайся целой и невредимой, — сказал Чан, слегка улыбнувшись на прощание. — Обязательно. — Ответила девушка и тоже улыбнулась. Она вышла. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Небо было серым, ещё не проснувшимся. Где-то вдалеке лаяла собака. В такси Кэянь смотрела в окно на проплывающие огни Сеула и не верила, что это происходит на самом деле. ... Чан заехал в офис компании сразу после того, как посадил Кэянь в такси. Охранник на входе знал его — менеджер группы, свой человек. — В свой выходной работаешь? — спросил охранник, даже не поднимая головы от газеты. — Бумаги надо подписать, начальство торопит. — Проходи. Чан поднялся на третий этаж. Коридоры были пусты, эхо шагов разносилось под потолком. Он прошёл в комнату видеонаблюдения. Над новым выпуском будут работать только вечером. Поэтому почистить всё необходимо было сейчас. Сервер гудел, мониторы показывали картинку со всех камер в доме. Чан нашёл запись за утро. Сектор с чёрным входом. Кэянь выходит из дома. Садится в такси. Её лицо на секунду попадает в кадр — бледное, сосредоточенное. Чан выделил фрагмент, удалил. Перезаписал пустотой. Проверил другие камеры — на случай, если она попала в кадр где-то ещё. Убрал все улики. Всё, что могло вызвать подозрения. Теперь главное, что бы никто не заметил ели видной склейки кадров. Он выдохнул. В комнате было душно, и он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Наушники с микрофоном. Он стёр и аудио. Всё чисто. Чан закрыл программу, выключил монитор. Посидел минуту в тишине. Гул сервера успокаивал. «Если это вскроется, меня уволят. Чёрт, меня не просто уволят — меня засудят». Он встал, вышел из комнаты. ... Кэянь смотрела в иллюминатор. Облака проплывали внизу, белые и пушистые, как вата. Ей казалось, что она не в самолёте, а в каком-то сне. Слишком всё быстро. Слишком неправдоподобно. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз летала в Китай. Три года назад. Бабушка тогда ещё сама готовила, вязала, пела свои старые песни. Завибрировал телефон. Джисон: «Ты где? Чан сказал, что ты болеешь, но я заглянул в комнату — тебя нет» Кэянь похолодела. Она не подумала о том, что Джисон может проверить. "Сказали же, не заходить в комнату..." — Цокнула девушка у себя в мыслях. Быстро набрала ответ: «Всё в порядке. Мне нужно было отъехать по делам. Скажу позже. Не говори никому». Джисон: «Ты меня пугаешь» Кэянь: «Не бойся. Всё хорошо. Я скоро вернусь». Джисон: «Ладно. Но потом расскажешь». Кэянь: «Расскажу» Она убрала телефон. «Прости, Джисон. Я тебе всё расскажу. Но не сейчас». ... Чунцин встретил её серым небом и мелкой моросью. Кэянь не узнавала город. Она выросла здесь, но помнила только запахи — острый, влажный, с нотками специй и выхлопных газов. И горы. Горы, которые видны отовсюду. Она взяла такси до больницы. Водитель что-то говорил, но Кэянь не слушала. Смотрела в окно на проплывающие улицы, но не видела их. «Успею. Только бы успеть». Коридоры больницы пахли лекарствами и дезинфекцией. Кэянь шла по ним, считая шаги. Раз, два, три. Палата 217. Она остановилась у двери. Рука замерла над ручкой. Сердце колотилось где-то в горле. Она толкнула дверь. В палате было светло. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, оставляя полосы на белом полу. У окна — кресла. На тумбочке — цветы. И койка. Посередине. Бабушка лежала под белым одеялом, худая, бледная. Капельница тянулась к её руке. Рядом — монитор, который пищал ровно, размеренно. Рядом с кроватью сидели родители. Мать обернулась первой. Их взгляды встретились. Ни улыбки. Ни тепла. Только холод. — Пришла, — сказала мать. Не вопрос. Констатация. Кэянь перевела взгляд на отца. Он сидел с каменным лицом, не поворачиваясь. — Здравствуйте, — сказала Кэянь, отводя взгляд в сторону. Мать не ответила. Отец не пошевелился. Кэянь подошла к кровати, опустила глаза на бабушку. Старая, морщинистая рука лежала поверх одеяла. Кэянь хотела взять её, но не решилась. — Врачи сказали, что это инсульт, — начала мать, глядя в стену. — Обширный. Мозг повреждён. Она почти никого не узнаёт. Кэянь слушала, не поднимая головы. — Дней осталось немного. Может, неделя. Может, две. Ничего не сделать. Мать говорила сухо, ровно, как доклад. Кэянь не видела её лица, но знала — оно такое же каменное, как и всегда. — Мы тут уже несколько дней, — продолжала мать. — Пора возвращаться на работу. Ты остаёшься? — Да, — сказала Кэянь. — Тогда мы поедем. Мать встала, взяла сумку. Отец поднялся следом. Они направились к выходу. У двери мать остановилась. — Не жди, что она тебя узнает. И вышла, не проранив ни единой капли теплоты к дочери. Дверь закрылась. Кэянь осталась одна с бабушкой. Села на стул у кровати. Аккуратно, как будто боясь спугнуть. Смотрела на бабушкино лицо — бледное, с морщинами, с закрытыми глазами. Такая знакомая. Такая родная. Она взяла бабушку за руку. Холодную, тонкую, с набухшими венами. Поднесла к губам. Поцеловала. Слёзы потекли сами. Не всхлипываний, не рыданий — просто слёзы. Тихо. Медленно. Они скатывались по щекам и падали на белое одеяло. — Ласточка моя... — раздался тихий, едва слышный голос. Кэянь подняла голову. Бабушка смотрела на неё. Глаза — мутные, уставшие, но живые. И в них — узнавание. Надежда. Любовь. — Ты вернулась... — прошептала бабушка. — Я так ждала. Она подняла дрожащую руку, коснулась щеки Кэянь. Пальцы были холодными, слабыми, но Кэянь чувствовала их тепло. — Я здесь, бабушка, — сказала она, накрывая бабушкину руку своей. — Я здесь. — Ласточка... Бабушка пыталась улыбнуться, но сил не хватало. Только глаза светились. — Расскажи... — прошептала она. — Всё расскажи. Кэянь рассказывала. О проекте, ребятах, танцах. О Чане, который рисковал своей работой ради неё. Минхо, который всегда молчит, но почему-то всегда рядом. Джисоне, который смешит, даже когда не до смеха. Юнби, которая ругается, но заботится. Соа, которая почти не говорит, но понимает без слов. Она рассказывала, а бабушка слушала. Глаза её были открыты, и в них отражалась вся жизнь Кэянь — та, которую бабушка пропустила. Девушка перессказывала каждую свою мысль. Переживания, надежды, мечты. Сказала, как сильно хотела, что б бабушка увидела её на большой сцене... Они говорили до самого вечера. Солнце за окном опускалось всё ниже, тени удлинялись, палата наполнялась сумерками. ... Врачи попросили Кэянь уйти. Бабушке нужен покой. Кэянь поцеловала её в лоб. Кожа была сухой и тёплой. — Я завтра приду, — сказала она, поправляя волосы бабушки. Та слабо кивнула. Выходя из больницы, Кэянь поняла, что ей негде ночевать. Домой к бабушке ехать — два часа на такси. Да и родители забрали ключи. Денег почти не осталось. Отель — слишком дорого. Она пошла в круглосуточный торговый центр. Огромное здание из стекла и бетона, пустое в этот час. Охранник на входе даже не посмотрел на неё. Она зашла в туалет. Села на пол, прислонившись спиной к стене. Холодный кафель холодил тело через тонкие джинсы. С собой даже не было ничего постилить. Завибрировал телефон. Юнби: «Кэянь, ты где? Чан говорил, что ты болеешь, но Джисон сказал, что тебя нет в комнате» Кэянь: «Я в Китае. У родственников». Юнби: «Что случилось?» Кэянь: «Потом расскажу. Не говори никому». Юнби: «Ладно. Но ты в порядке? Голос странный». Кэянь: «Всё нормально. Просто устала». Юнби: «Возвращайся скорее. Мы тут без тебя скучаем». Кэянь: «Скоро». Она убрала телефон. Закрыла глаза. Холодный пол. Чужой запах. Гул вентиляции. Кто бы мог подумать, что когда нибудь ей придётся провести ночь в общественном туалете ради последних минут с любимым человеком. Она не спала. Не могла. ... Воскресенье, утро. Кэянь пришла в больницу с первыми лучами солнца. Небо было розовым, воздух — свежим. Бабушка спала. Кэянь села рядом, взяла её за руку. Ждала. Через час бабушка открыла глаза. Увидела её — и улыбнулась. Слабо, едва заметно, но искренне. Кэянь помогала медсёстрам кормить бабушку, водить на процедуры. Бабушка почти не говорила, но смотрела. Смотрела так, будто хотела запомнить каждую чёрточку лица внучки. Кэянь вспоминала, как бабушка водила её в садик за руку. Как встречала, когда та прилетала в Китай на каникулы. Готовила много вкусной еды, рассказывала о своей молодости. Как они вместе пересматривали семейные альбомы. Всё это казалось только недавно было. А уже прошло три года с их последней встречи... День тянулся медленно. Кэянь чувствовала, как тело ломит от бессонной ночи на холодном полу. Но она улыбалась. Для бабушки. Вечером бабушка взяла её за руку. Сжала. Сил почти не было, но сжала как могла. Кэянь посмотрела на неё. Бабушкины глаза были ясными, светлыми. Такими, какими Кэянь помнила их с детства. — Ласточка... — прошептала бабушка. — Спасибо. Её глаза закрылись не сразу. Спустя долгую паузу. Сердце подсказывало, но голова отказывалась верить. Монитор издал громкий, пронзительный писк. Кэянь не сразу поняла, что случилось. Она смотрела на бабушкино лицо — спокойное, без морщин напряжения. Смотрела на её руку, которая всё ещё лежала в её ладони. Писк не прекращался. В палату вбежала медсестра. Отстранила Кэянь. Нажала кнопку вызова врачей. Кэянь отошла к стене, прислонилась спиной к холодной поверхности. Смотрела, как суетятся люди в белых халатах. Как они что-то делают, вводят, проверяют. Но она уже знала. Врачи отошли от кровати. Кто-то что-то сказал, но Кэянь не слышала. Она подошла к бабушке. Прижалась лбом к её ладони. Ещё тёплой. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. ... Кэянь вышла из больницы, когда стемнело. Небо было чёрным, без звёзд. Она стояла на крыльце, смотрела на парковку, на фонари, на проезжающие машины. Внутри была пустота. Ветер слегка играл с её волосами. Девушка медленно опустилась на ступени. Так, как будто её в миг лишили сил. Что то так сильно щемило под рёбрами... Тревога подступила плавно, прощупывая её тело по сантиметру. Подойдя к горлу встало там колом. И лишь через время ударило в голову. Со всей силы, не церемонясь. Осознание. Тревога сменилась истерикой. Горячие слезы ручьём пошли по щекам, капая на плитку ступеней. Она не сдерживала всхлипы. Руками обхватила голову оттягивая с болью волосы. Хотелось закричать, а затем проснуться десять лет назад. В заднем кармане джинс раздалась вибрация. Она достала телефон. Джисон: «Ты как?» Кэянь: «Всё нормально». Джисон: «Ты врешь». Кэянь: «Да. Но я не могу сейчас говорить». Джисон: «Ладно. Мы тебя ждём». Кэянь убрала телефон. Слёзы всё так же капали вниз. Стекали по лицу, шее, ключицам. Намочили край толстовки. Она встала и медленно по тёмной улице. Фонари горели тускло, освещая только маленькие круги асфальта. За их пределами была только тьма. Девушка шла так медленно, что казалось скоро упадёт. Где-то в глубине души сломался маленький человечек, слушащий убаюкивающий голос бабушки перед сном. Девочка, которая ещё не боялась плакать. Не умела танцевать и понятия не имела, кем хочет быть. Теперь её больше нет. Она осталась там. В двести семнадцатой палате. Теперь нужно учиться жить по другому. Одной во всем мире. Завтра она вернётся в Корею. Завтра она снова будет улыбаться в камеры. Завтра она снова будет танцевать. Но сегодня — сегодня она позволила себе быть пустой.