Глава 12. Прощание и благодарность.

Сумка была почти пустой, когда Кэянь начала складывать вещи. Паспорт. Билеты. Зарядка. Сменное бельё. Маленький кошелёк с первой зарплатой — они получили её сегодня утром за победу и первое место в рейтинге. Сумма была небольшой, но её хватит на всё, что она задумала. Она стояла посреди комнаты и смотрела на открытую сумку. Мысли возвращались к вчерашнему вечеру — снова и снова, как заезженная пластинка. Её пальцы в волосах Джисона. Наигранное удивление. Минхо на пороге. «Спокойной ночи». Кэянь зажмурилась. В груди что-то сжалось — не боль, нет. Стыд. Она использовала Джисона. . И всё ради того, чтобы уехать. «Но я уезжаю, — подумала она. — Сегодня. Я попрощаюсь с бабушкой. А когда вернусь... когда вернусь, я всё исправлю». Она не знала, как. Но верила, что сможет. Кэянь открыла глаза, достала из шкафа тёмную кофту — единственную, которая подходила для похорон. Одела и покрутилась перед зеркалом. Слегка велика. Похудела видимо. Она застегнула молнию, повесила сумку на плечо и вышла в коридор. ... Красные лампочки камер горели как всегда. Кэянь уже не замечала их — или делала вид, что не замечает. На лестнице она столкнулась с Соа. Та сидела на верхней ступеньке, поджав ноги, и пила зелёный чай из своей любимой кружки. Увидела Кэянь — и её лицо стало чуть более живым. — Ты куда-то собираешься? — спросила Соа. Тихо, как всегда. Но в голосе Кэянь услышала беспокойство. — Да. По семейным делам. Вернусь ночью. Соа кивнула. Не стала спрашивать, каким именно. Просто смотрела на Кэянь своими тёмными, почти чёрными глазами. — Ты в порядке? — спросила она. Кэянь замялась. Соа была не из тех, кому можно соврать. Она слишком хорошо чувствовала фальшь. — Не совсем, но не переживай. — ответила Кэянь. Честно. Соа помолчала. Потом поставила кружку на ступеньку, встала и обняла Кэянь. Коротко. Крепко. Так, как умеют обнимать только те, кто сам много раз нуждался в объятиях, но боялся просить. — Возвращайся, — сказала Соа. — Обязательно. Кэянь пошла вниз. На полпути обернулась. Соа уже сидела на том же месте, сжимая кружку в руках. Она смотрела в окно на горы. «Она понимает, — подумала Кэянь. — Может, не всё. Но достаточно». ... Такси ждало у ворот. Чан стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Он не задавал вопросов — только кивнул, когда Кэянь села в машину. — Я встречу тебя в аэропорту, когда вернёшься, — сказал он. — Спасибо, Чан. — Не за что. Такси тронулось. Кэянь смотрела в окно на дом, который постепенно становился меньше. На горы. На лес. На серое утреннее небо. Она не заметила, что на втором этаже, у окна их комнаты, стоял Минхо. И смотрел ей вслед, пока машина не скрылась за поворотом. ... Самолёт шёл на посадку, когда Кэянь увидела Чунцин. Город лежал в низине, окружённый горами. Небо было серым — ни солнца, ни дождя. Просто ровная, спокойная пелена, которая давила не весом, а своим безразличием. Она вышла из аэропорта, взяла такси. Назвала адрес кладбища. Водитель кивнул и включил приёмник — тихую китайскую музыку, которую Кэянь не слышала много лет. Она смотрела в окно. Улицы, которые помнила с детства, изменились. Новые дома, новые вывески. Даже воздух казался другим — не таким влажным, не таким острым. «Бабушка, — подумала Кэянь. — Я здесь. Я приехала». ... Кладбище находилось на окраине города, на холме, откуда открывался вид на долину. Кэянь поднималась по каменным ступеням, и каждый шаг отдавался тяжестью в груди. Вокруг были могилы — старые и новые, с венками и без, с фотографиями и именами, которые никто уже не прочитает вслух. На месте уже стояли люди. Кэянь узнала тётю с маминой стороны — высокую женщину в чёрном платье, которая всегда пахла корицей. Узнала двоюродного брата — он вырос, возмужал. Узнала старую соседку, которая когда-то угощала её домашними пельменями. Были и те, кого она видела впервые. Дальние родственники. Коллеги бабушки с работы. Просто знакомые, которые пришли проститься. Все в чёрном. Все с одинаково скорбными лицами. Родители стояли у самого края. Мать — прямая, с каменным лицом. Отец — чуть поодаль, сжимая в руках папку с документами. Кэянь подошла. — Здравствуйте, — сказала она. Мать кивнула. Не обняла. Не спросила, как долетела. Отец посмотрел на неё — и в его глазах Кэянь увидела что-то, чего не видела раньше. Не холод. Не равнодушие. Что-то другое, чему она боялась дать имя. — Пришла, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Да. Они стояли в тишине, пока остальные прощались. ... Подошла её очередь. Кэянь подошла медленно. Внутри что-то болезнено сжималось. В голове крутилась ночь в ванной, крыльцо больницы, писк приборов в палате. Камень в душе всё так же тяжело давил. Только... Она начинает учиться нести его тяжесть, а не падать. В памяти бабушка улыбалась — той самой улыбкой, которую Кэянь помнила с детства. Тёплой. Мудрой. Всепрощающей. — Здравствуй, бабушка, — прошептала Кэянь. Слёз не было. Она выплакала их в больнице, на ступенях, в самолёте. Осталась только тихая, глубокая боль, которая не выходит наружу — она живёт где-то под рёбрами и дышит вместе с ней. — Прости, что не приезжала три года. Она наклонилась, поцеловала покойную — в прохладный лоб, который никогда больше не станет тёплым. — Я обещаю тебе, — сказала она, — я сделаю так, чтобы ты мной гордилась. Я буду танцевать. Я буду побеждать. Я не сломаюсь. Она помолчала. — Только ты там... не волнуйся. У меня есть команда. Есть друзья. Я не одна. Ещё пару мгновений она стояла над гробом. Одинокая слеза спустилась вниз. Почти незаметно. Лицо не дрогнуло, но солёная капля разбилась о каменную кладку, напоминая, что боль никуда не ушла. ... Церемония закончилась быстро. Люди расходились — кто-то обнимал родителей, кто-то просто кивал и уходил. Кто-то плакал, кто-то уже обсуждал свои дела. Мать подошла к Кэянь. — Я так понимаю, что на поминки ты не останешься? Послезавтра. — Произнесла женщина. — У меня самолёт вечером... — Неловко произнесла Кэянь. — Понятно. — Сухо ответила женщина. Но девушка видела, что ей тоже тяжело. Глаза говорили сами за себя. Пустые. Она лишь кивнула мужу и оставила их. Отец остался. Он стоял рядом, глядя на могилу. Молчал так долго, что Кэянь уже решила — он не скажет ничего. — Пройдёмся? — спросил он. Кэянь удивилась. Отец очень редко уделял ей такое внимание. — Да, — ответила она. Они шли по аллее кладбища медленно, между рядами могил. Отец держал руки в карманах пальто, смотрел под ноги. Кэянь шла рядом, чувствуя себя маленькой девочкой — той самой, которая держалась за его руку на этом же кладбище много лет назад, когда хоронили дедушку. — Ты уверена? — спросил он наконец. — В чём? — В своём пути. В танцах. В этом шоу. Кэянь не ожидала этого вопроса. Отец никогда не говорил о её танцах. Только молчал или переводил тему. — Уверена, — сказала она. — Не передумаешь? — Нет. Он кивнул. Не спорил. Не доказывал, что она ошибается. — Только глупостей не твори, — сказал он. — И собой оставайся. Чтобы ни случилось. Кэянь смотрела на него и не узнавала. Этот человек был её отцом? Тот, кто всегда молчал? Кто никогда не спрашивал, как у неё дела? — Пап, — сказала она. — Я... — Не надо, — перебил он. — Я не умею говорить красиво. Скажу просто: если нужна будет помощь — звони. Не матери. Мне. Он достал из кармана купюры и протянул дочери. — Это тебе. Не разочаруй. — Почти холодно проговорил отец. — Я не говорил раньше, потому что думал, это пройдёт. Думал, ты наиграешься и вернёшься к нормальной жизни. Но ты не вернулась. И уже не вернёшься. Кэянь взяла деньги. Пальцы дрожали. — Спасибо, — сказала она. Отец кивнул. Повернулся и пошёл обратно — к матери, к машине, к своей жизни, в которой танцы дочери были чужими, но она сама — нет. Кэянь осталась стоять одна. На душе что-то совсем чуть-чуть защемило. Отец... Одобрил? Нет. Скорее смирился и показал свои переживания. И заботу. Она опустила взгляд на деньги, которые он дал. Приличная сумма. Маленький огонёк надежды на хорошие отношения с родителями аккуратно поселился внутри. ... Родители уехали. У них были дела в Чунцине — какие-то бумаги, встречи, люди, которых Кэянь не знала. Она осталась одна. До самолёта было ещё несколько часов. Кэянь не хотела сидеть в аэропорту, смотреть в потолок и считать минуты. Она вспомнила о рынке. Том самом, на который они ходили с бабушкой. Он находился недалеко от кладбища, на окраине города. Там продавали всё — от овощей до сувениров, от одежды до древних монет. В детстве Кэянь любила бродить между рядами, разглядывать безделушки, трогать шёлк и нефрит. «Почему бы и нет? — подумала она. — В честь победы. В честь первой зарплаты». Она пошла пешком. Ветер трепал волосы, воздух был прохладным и влажным. Горы стояли на горизонте — такие же, как в детстве. Рынок гудел — продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, где-то играла тихая мелодия, протяжная и чуть грустная. Пахло специями, жареным мясом, свежей выпечкой и чем-то сладким — может, халвой, может, только что испечёнными пирожками с красной фасолью. В детстве этот запах был для неё синонимом счастья. Бабушка всегда покупала ей пирожок с начинкой из сладких бобов, когда они приходили сюда. Кэянь держалась за её руку — тёплую, шершавую от работы — и чувствовала себя в полной безопасности. Сейчас она держалась только за ремешок сумки. И внутри было пусто. Но мысли о ребятах грели. Как те самые пирожки. Как бабушкина рука. «Без усилий каждого мы бы не вырвались в рейтинге, — подумала Кэянь. — Я должна им. И хочу сказать спасибо. Не словами. Чем-то... настоящим». Она остановилась у первого прилавка. Тонкие шёлковые платки, броши с жемчугом, маленькие фарфоровые шкатулки. Всё нежное, хрупкое, почти прозрачное — как Соа. Кэянь взяла в руки кулон с маленькой жемчужиной. Жемчуг был бледно-розовым, переливался на свету. Бабушка когда-то говорила, что жемчуг — это слезы русалок. Что он приносит удачу тем, кто носит его у сердца. «Соа не носит ярких украшений, — подумала Кэянь. — Она вообще почти ничего не носит. Но этот кулон... он не кричит о себе. Он просто есть. Как она». Она вспомнила, как Соа сидела на ступеньках перед её отъездом. Как обняла её — молча, крепко. Как сказала «возвращайся» таким тоном, будто боялась, что Кэянь не вернётся. «Ты сильнее, чем думаешь, Соа. Ты просто не показываешь этого». Кэянь купила кулон. Продавщица завернула его в красную шёлковую ткань — для удачи. Следующий ряд — сувениры из металла и дерева. Мечи, ножи, статуэтки воинов. Всё грубое, тяжёлое, настоящее. Кэянь провела пальцем по лезвию маленького сувенирного ножа в китайском стиле. Он был острым — не игрушка. Рукоятка из тёмного дерева, на лезвии — выгравированный дракон. «Чанбин — как этот нож, — подумала она. — С виду холодный, даже опасный. Но внутри... внутри он защищает. Он готовит для всех, заботится, следит, чтобы никто не остался голодным». Она вспомнила, как он поставил тарелку с едой у её двери, когда она заперлась в комнате после звонка матери. Как сказал «я волнуюсь» — просто, без лишних слов. «Ты не умеешь говорить о чувствах, Чанбин. Но ты показываешь их. Каждый день». Она купила нож. Продавец предупредил: «Осторожно, не порежьтесь». Кэянь улыбнулась: «Постараюсь». Прилавок с керамикой и нефритом. Статуэтки животных — тигры, драконы, фениксы. Крупные, яркие, будто кричащие о своей силе. Кэянь долго выбирала. Взяла дракона — из зелёного нефрита, с расправленными крыльями и раскрытой пастью. Такого, каким его рисуют в старых легендах — не добрым, не злым, просто сильным. Она вспомнила, как Юнби обняла её после возвращения из Китая. Крепко. Так, что трудно было дышать. Как сказала «мы тут без тебя с ума сходили» — и в её голосе не было привычной колкости. «Ты прикрываешься громкостью, Юнби. Но я вижу тебя. Настоящую». Кэянь купила дракона. Он был тяжёлым — как характер Юнби. Тканевый ряд. Шёлк, атлас, парча. Всё яркое, гладкое, дорогое на вид. Кэянь искала маску для сна. Хёнджин говорил о ней в первый день — «я люблю спать в маске, чтобы свет не мешал». Тогда это казалось капризом. Теперь Кэянь понимала — он просто знает, что ему нужно. И не боится этого просить. Она выбрала красную шёлковую маску с вышитыми золотыми драконами. Драконы получились немного смешными — толстенькими, с круглыми глазами. Не такими, как у Юнби. Эти — уютные. Она вспомнила, как он поправлял волосы перед каждым выходом. Как проверял себя в зеркале — снова и снова. Как будто боялся, что если будет неидеальным, его разлюбят. Кэянь купила маску. Продавщица сказала, что красный цвет — к счастью. Кэянь надеялась, что это правда. Ряд с аксессуарами. Банданы, ремни, кошельки. Всё яркое, лёгкое, несерьёзное. Кэянь выбрала бандану с синим узором — волны и облака. Она напомнила ей о небе в Чунцине — вечно сером, но иногда прорывающемся голубизной. «Джисон — как этот город, — подумала она. — Снаружи может казаться пасмурным, но внутри — свет. Он умеет смешить, когда всем грустно. Он умеет быть рядом, не задавая лишних вопросов». Она купила бандану. И подумала: «Надеюсь, он будет носить её на тренировках. Чтобы я видела и улыбалась». Она долго стояла у прилавка с нефритом. Чёрные, зелёные, белые камни. Гладкие, холодные на ощупь. Кэянь перебирала их, но ничего не подходило. «Что подарить тому, кто ничего не показывает? — думала она. — Кто всегда держит дистанцию? Кто смотрит, но не говорит?» Она вспомнила его руки. На своей талии. На своих запястьях — когда обрабатывал раны. На её плече — той ночью, когда она просила остаться. «Он не говорит. Он делает». Кэянь увидела браслет. Чёрный нефрит. Почти чёрный, с едва заметными зелёными прожилками. Гладкий, холодный. На вид — простой. Но быстро нагревается от рук. «Как он, — подумала Кэянь. — С виду холодный. Но внутри... Внутри тепло. Только до него нужно добраться». Она взяла браслет. Провела пальцем по камню. — Хороший выбор, — сказал продавец. — Чёрный нефрит защищает от зла. И помогает понять себя. Кэянь не ответила. Она смотрела на браслет и думала о Минхо. О том, как он стоял на крыльце с сигаретой. О том, как сказал «спокойной ночи» — и ничего больше. «Понравится ли ему? — подумала она. — Что он подумал тогда?... Почему Даён уверена, что это вызвало ревность. Мне показалось, что ему просто всё равно.» Монетный ряд. Старые монеты, бронзовые, с квадратными отверстиями посередине. Их нанизывали на красные нити и продавали как талисманы на удачу. Кэянь выбрала одну — самую старую, с потёртым краем и едва различимыми иероглифами. «Чан верит в такие вещи, — подумала она. — Он рискует своей работой ради нас. Он стирает записи с камер. Он врёт Даён. Он делает всё, чтобы мы были в безопасности». Она вспомнила, как он ждал её в аэропорту. Как положил руку на её — на секунду, тёплую, тяжёлую. Как сказал «возвращайся» — не вопрос, не просьба, просто уверенность. «Ты — наш якорь, Чан. Без тебя мы бы разбились». Она купила монету. Продавец сказал, что она приносит удачу в делах. Кэянь надеялась, что Чану она поможет, учитывая, что Даён знает о том, что он сделал. Далее Кэянь купила набор чая — улун с жасмином. Бабушка всегда говорила, что этот сорт сближает людей. Когда пьёшь его вместе, даже чужие становятся родными. И фонарики. Восемь штук. Бумажные, лёгкие, с иероглифами на боках. «Мы запустим их вместе, — подумала Кэянь. — Когда всё закончится. Или когда станет слишком тяжело. Чтобы помнить, что мы — одна команда. Одна семья». Она расплатилась. Продавцы упаковали покупки — кто в красную ткань, кто в простые пакеты. Кэянь стояла посреди рынка с огромной сумкой и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что замёрзло несколько дней назад. Подарки не решали проблем. Они не стирали того, что она сделала. Но они были её попыткой — маленькой, неуклюжей — сказать «спасибо, что вы у меня есть». Она вспомнила бабушку. Как та стояла у этого же прилавка, выбирая сладости для внучки. Как улыбалась продавщице, торгуясь за каждый юань. Как потом, уже на выходе, доставала из кармана завёрнутый в бумагу пирожок и говорила: «Держи, ласточка. Ты сегодня хорошо себя вела». Кэянь закрыла глаза. «Я стараюсь, бабушка. Я стараюсь быть хорошей. Для них. Для тебя. Для себя». Она открыла глаза. Вздохнула. И пошла к выходу с рынка — туда, где её ждало такси до аэропорта. ... Она вернулась в дом почти под ночь. В гостиной горел приглушённый свет — камеры не работали, и кто-то выключил верхнюю лампу, оставив только торшер у дивана. Пахло ужином и чем-то сладким — Чанбин, наверное, что-то готовил. "Что-то поздновато для ужина." — Подумала Кэянь, снимая обувь. Ребята сидели кто где: Джисон на диване с телефоном, Юнби в кресле с книгой, Хёнджин на полу с ноутбуком, Чанбин на кухне — заканчивал готовить. Соа не было — наверное, уже поднялась в комнату. Минхо не было тоже. — Я вернулась, — сказала Кэянь. Джисон поднял голову первым. Его лицо осветилось улыбкой — той самой, тёплой, которая делала его похожим на солнце. — Янь! — он вскочил с дивана, подбежал к ней. — Ты приехала! — Приехала. Он подбежал и обнял её. Легко, тепло, по-дружески. Кэянь смутилась лишь на секунду. В голове сразу всплыли отрывки вчерашнего дня. — Как ты? — спросил он тише, когда отстранился. — Нормально, — ответила Кэянь. — Устала с дороги. Он кивнул. Юнби отложила книгу, подошла. Посмотрела на Кэянь — на её бледное лицо, на красные глаза. — Ты ела? — спросила она. — Не помню. — Чанбин, — позвала Юнби, — накорми её. Чанбин выглянул из кухни, кивнул и скрылся обратно. Хёнджин поднял голову от ноутбука. — С возвращением, — сказал он. Коротко. Но в его голосе не было обычной насмешки. — Спасибо, — ответила Кэянь. Она поставила пакет на пол. — Я... привезла кое-что. — Подарки? — Джисон оживился. — Да. Всем. Чанбин накрыл на стол, и они сели ужинать — все, кроме Минхо и Соа. — Минхо в зале тренируется, — сказал Чанбин, разливая суп по тарелкам. — Соа сказала, что не голодна. Я отнесу им потом. "Сегодня выходной, а он всё тренируется... "— Подумала девушка. Кэянь кивнула. Она не знала, рада ли, что Минхо нет. Или расстроена. — Так что там за подарки? — Джисон нетерпеливо заёрзал на стуле. Кэянь улыбнулась — впервые за день — и достала пакет. Она раздавала их по одному, наблюдая за реакцией. Переживая. Чанбин вытащил из чехла нож, который Кэянь вручила ему в руки. Провёл по лезвию почти не касаясь и улыбался. — Осторожно, — сказал Хёнджин. — Порежешься. — Не порежусь, — ответил Чанбин. Но голос был мягче обычного. — Спасибо, Кэянь. Красивая вещь. Для Юнби — статуэтка дракона. Она долго молчала, разглядывая её. Провела пальцем по крыльям, по чешуе. — Он похож на меня? — спросила она, поднеся статуэтку к лицу и изображая такое же лицо. — Вполне. — сказала Кэянь, издавая смешок. Юнби не ответила. Но её глаза блестели. Для Хёнджина — шёлковая маска для сна. Красная, с вышитыми драконами. — Откуда ты знала, что я люблю такие? — спросил он. — Ты говорил. В первый день. Хёнджин посмотрел на неё с удивлением. Потом надел маску на лоб — сразу стало похоже на повязку ниндзя. — Ну как? — спросил он. — Ужасно, — сказала Юнби, смеясь. — Ты просто завидуешь. — Чему? — Моей красоте. — С довольной улыбкой сказал Хёнджин. Юнби закатила глаза, но улыбнулась. Ребята посмеялись с самовлюбленности Хёнджина. Для Джисона — бандана с узором. Он развернул её, повертел, приложил к голове. — Я буду носить её на тренировках, — сказал он. — Чтобы быть самым стильным. — Ты и так самый стильный, — сказал Хёнджин, всё ещё рассматривая подарок. — Правда? — Спросил с удивлением Хан, ведь от Хёнджина не часто такое услышишь. — Нет. Джисон засмеялся. — Спасибо, Янь. Правда. Очень приятно. Для Соа — кулон с жемчугом. Кэянь отнесла его в комнату позже. Соа сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. — Это тебе, — сказала Кэянь, протягивая коробочку. Соа открыла. Долго смотрела на жемчуг — маленький, переливающийся в свете лампы. — Жемчуг, — сказала она. — Мама говорила, что он приносит счастье. — Надеюсь тебе он правда принесёт счастье, — ответила Кэянь, слегка улыбаясь. Соа надела кулон. Он лег на её ключицы — бледный, почти прозрачный, как она сама. — Спасибо, — сказала Соа, и посмотрела на девушку. Она не улыбнулась. Но её глаза стали мягче. Кэянь знала, что ей понравилось. ... Кэянь не решилась отдать подарок Минхо при всех. Положила на его подушку, когда поднималась в комнату. Просто оставила там. Написала ему короткое сообщение в личку: "Я оставила тебе подарок на кровати" Она не знала, что он почувствует, когда увидит. Но надеялась, что ему понравится. Девушка поймала себя на мысли, что его реакция заботила её больше, чем остальных. И она правда не понимала почему. Сердце чуть заметно быстрее забилось, когда рука аккуратно опустила браслет на подушку. Она даже задержалась над его кроватью. Рассматривала идеально заправленную кровать, в отличие от её кровати. На тумбочке стояло пару парфюмов и предметы личной гигиены. Кэянь не удержалась и взяла один из резных флаконов. Аккуратно поднесла крышку к носу и вдохнула. Такой приятный мужской аромат. Пару раз она замечала, что от Минхо пахнет этими духами. Сладковато-дымный, с нотками ванили и жжёного дерева. Как будто он только что вернулся с улицы, где горели костры, и принёс этот холодный дым с собой. Но потом чувствуется какая-то ягодная сладость. С кислинкой. Этот аромат был таким вкусным, что хотелось вдыхать его вечность. Кэянь абсолютно не связывала это с самим Минхо. Просто у него вкусный парфюм. Но только ли простая заинтерисованость заставляет её уже несколько минут стоять у его кровати? Она аккуратно поставила флакон обратно и понюхала свои руки. На кончиках пальцев слегка ощущался этот запах. На секунду она представила его на Минхо. На его одежде, теле. Интересно было бы узнать, как он раскрывается на его коже... Но девушка стукнула себя в лоб. "Что ты творишь? — Подумала она. — Стоишь и нюхаешь его духи. Успокойся уже и уйди отсюда" Она в спешке покинула комнату и спустилась в гостиную к ребятам. ... Позже, когда все разошлись, Кэянь отправилась отдыхать. Минхо сидел на кровати. Он смотрел на браслет. Чёрный нефрит блестел в свете лампы. Минхо держал его в руках — вертел, рассматривал. Не надевал. — Ты вернулась, — сказал он, не поднимая головы. — Да. — Что это? — спросил он, показывая на браслет. — Подарок. Из Китая. Я всем привезла. — Сказала девушка, стоя на пороге комнаты. — Я сообщение тебе написала... Он перебил. — Зачем? Кэянь замерла. Она не знала, как ответить. — Потому что вы — моя команда, — сказала она. — Потому что я хотела сделать вам приятно. Минхо молчал. Потом надел браслет. Чёрный камень обхватил его запястье — туго, но не больно. — Спасибо, — сказал он, совсем слегка приподняв уголки губ. Коротко. Сухо. Но Кэянь заметила, как его пальцы погладили нефрит. — Не за что, — ответила она, проходя к своей кровати. Она легла на свою кровать. Выключила свет. В темноте она слышала его дыхание — ровное, спокойное. Неосознанно она принюхалась, пытаясь уловить нотки того парфюма. Но, видимо, сегодня он не душился. Она чувствовала только запах белья после стирки. Она закрыла глаза. Внутри было пусто. Не от одиночества — от усталости. Долгой, тяжёлой, которая тянулась с того самого дня в больнице. Но сегодня, когда ребята улыбались её подаркам, внутри что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть. Как лёд на солнце. «Я справлюсь, — подумала Кэянь. — Мы справимся». Она уснула быстро. Даже не успела начать думать о своих проблемах. ... Минхо не спал. Он сидел на кровати, смотрел на браслет, который тускло блестел в темноте. Провёл пальцем по гладкому камню. «Чёрный нефрит, — подумал он. — Почему чёрный?» Он не знал. Но почему-то не хотелось снимать. Он посмотрел на Кэянь — она спала, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Как ребёнок, который боится темноты. "Что ты делаешь со мной, Чэн Кэянь из Чунцина? — подумал он. — Почему я всё еще думаю про... Те объятия." Он лёг. Закрыл глаза. "Меня это не должно касаться." Браслет был холодным. Но через минуту он нагрелся от его кожи.