Глава 13. Новое задание.

Ресторан прятался в узком переулке, где фонари горели тускло-жёлтым, а тени от кленовых листьев плясали на мокром после вечернего дождя асфальте. Чан выбрал это место не случайно — здесь не было папарацци, назойливых фанатов и селфи-палок. Только деревянные столы, приглушённый свет и запах, от которого сводило скулы: жареное мясо, чеснок, корица, ваниль и ещё что-то пряное, почти забытое. Кэянь села между Джисоном и Юнби. Напротив, через стол, устроился Минхо — рядом с Чанбином, который уже предвкушал, как будет наливать. Хёнджин и Соа заняли дальний угол, где мягкий свет падал только на половину их лиц. Чан сел во главе стола — как заботливый отец, который следит, чтобы все наелись, но сам наливает себе первым. Официант принёс закуски: кимчи, маринованные овощи, тонко нарезанное мясо, которое предстояло жарить прямо на решётке в центре стола. Кэянь смотрела, как Чанбин раскладывает куски с хирургической точностью, и думала: «Они — моя семья теперь». Мысль пришла неожиданно, тёплая и колючая одновременно. Семья. Такая, которой у неё никогда не было. Чан поднял бокал. Его голос звучал бодро, но Кэянь заметила тени под глазами — он не спал уже который день. — За первое место, — сказал он. — Вы заслужили. — За первое место! — закричал Чанбин, поднимая бокал так высоко, что вино плеснулось через край. Бокалы чокнулись. Зазвенело стекло. Кто-то засмеялся. Кэянь выпила почти до дна. Водка обожгла горло — резко, по-хорошему, а потом внутри разлилось тепло, как от бабушкиного чая с имбирём. Только бабушки больше не было. И чая не будет. Она поставила бокал и почувствовала, как к глазам подступили слёзы — не от горечи, от контраста. Здесь, среди смеха и звона бокалов, её горе казалось чужим, неуместным. Она выпила ещё. Чтобы заглушить. Чтобы не думать. Чанбин пил больше всех. К третьему тосту он уже сидел с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и его воротник съехал набок, открывая ключицу. Он рассказывал историю — громко, жестикулируя, чуть не опрокинув тарелку с мясом. — ...и тогда у меня отвалилась наклейка с номером! — его голос звенел. — Понимаете? Я выхожу на сцену, а номера нет! — И что ты сделал? — спросил Джисон, жуя мясо. Его глаза блестели — он уже был на второй стадии опьянения, когда всё кажется смешным. — Приклеил жвачкой. Тишина. А потом Хёнджин, который до этого молча поправлял волосы, уставился на Чанбина с таким ужасом, будто тот признался в убийстве. — Ты жевал ту жвачку после? — спросил он голосом, не допускающим лжи. Чанбин задумался. Слишком надолго. — Неважно. Все засмеялись. Даже Соа прикрыла рот ладонью, и её плечи затряслись — беззвучно, но Кэянь увидела. Она всегда замечала такие вещи. Она смеялась вместе со всеми. Но внутри что-то ныло — тихо, на грани слышимого. Бабушка. Её голос: «Ласточка моя...». Пирожки с красной фасолью. Рука, держащая её за пальцы. Кэянь сделала ещё глоток, прогоняя воспоминание. Джисон пил много, но держался бодро — на удивление. Он то и дело подливал ей в бокал, подмигивал, рассказывал глупые шутки. Его лёгкость была заразной. С ним не нужно было думать о том, что она сделала, о том, что Даён потребует снова, о том, что бабушка... Кэянь выпила ещё. Просто чтобы не думать. Юнби раскраснелась — щёки горели, глаза блестели, но она держалась. Она подкалывала Чанбина, который уже плохо соображал, и Хёнджина, который даже после трёх бокалов поправлял волосы, глядя в отражение в ложке. — Ты когда-нибудь перестанешь? — спросила Юнби, подперев щёку рукой. — Перестану что? — не понял Хёнджин. — Быть красивым. Хёнджин посмотрел на неё с притворной обидой. — Нет. Это навсегда. Юнби закатила глаза, но улыбнулась — мягко, почти нежно. Кэянь заметила, как её взгляд задержался на Хёнджине дольше, чем следовало. Соа пила безалкогольное — сок или воду, Кэянь не разглядела в полумраке. Только пару глотков вина сделала за компанию. Она почти не говорила, но смотрела на всех с какой-то тихой теплотой, как кошка, которая наблюдает за своими людьми из безопасного угла. Иногда её взгляд задерживался на Хёнджине, иногда на Чанбине, но она быстро отводила глаза, будто боялась, что её поймают. Минхо пил мало. Один бокал вина за весь вечер — тёмно-рубиновый, почти чёрный в тусклом свете. Он сидел с каменным лицом, но не уходил. Смотрел на всех — оценивающе, спокойно, как будто читал каждого, как открытую книгу. Когда Чанбин начинал говорить глупости, уголки его губ чуть заметно поднимались. Не улыбка — так, намёк. Кэянь ловила себя на том, что смотрит на него чаще, чем на других. На его руки, которые лежали на столе — длинные пальцы, белые пластыри на двух из них, уже не такие свежие. На его запястье — браслет из чёрного нефрита. Он не снял. Не забыл. Или не захотел. «Почему?» — подумала Кэянь. — «Это просто подарок. Ничего особенного». Но внутри что-то ёкнуло. Она отвела взгляд и выпила ещё. К середине вечера Кэянь почувствовала, что земля под ногами стала мягче, а границы предметов — размытыми. Голова была лёгкой, почти пустой. Мысли приходили и уходили, как облака, и она не пыталась их удержать. Она встала, сказала, что выйдет подышать, и направилась к окну в конце коридора. Ресторан был почти пуст — только их компания и пара стариков за дальним столиком, которые пили чай и о чём-то тихо говорили. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу. На улице моросил дождь. Фонари отражались в лужах, и от этого мир казался двойным — один настоящий, другой перевёрнутый, живущий в воде. — Ты в порядке? Она не слышала шагов. Только голос — низкий, ровный, без намёка на беспокойство, но почему-то тёплый. Минхо стоял рядом. Руки в карманах. Плечи расслаблены. Лицо — как всегда, непроницаемое. Но он пришёл. Зачем-то пришёл. — Да, — ответила Кэянь, не отрывая лба от стекла. — Просто душно. Он кивнул. Не уходил. Они стояли в тишине. Слышно было только, как дождь барабанит по карнизу, как где-то на кухне звякнула посуда. Кэянь чувствовала его рядом — его тепло, даже через расстояние. Его запах. Сладковато-дымный, с нотками ванили и жжёного дерева. Как от костра, который уже потух, но угли ещё дышат. Она вдруг подумала: «Почему он пахнет так вкусно? Это нечестно». — Минхо, — сказала она, не глядя на него. — М? Она повернулась. Стекло осталось позади. Теперь перед ней было его лицо — тёмные глаза, ровные брови, губы, которые всегда были чуть сжаты, будто он боялся сказать лишнее. Свет от фонаря падал на его скулы, делая их резче, почти острыми. — Ты знал, что очень красивый? Она сказала это не потому, что хотела что-то добиться. Сказала, потому что это была правда. Потому что алкоголь убрал фильтр, который обычно не давал ей говорить такое вслух. Минхо не ответил. Его лицо не изменилось — ни удивления, ни смущения. Только глаза... глаза стали темнее. Или ей показалось? — Ты пьяна, — сказал он. — Это не отменяет правды. Он молчал. Кэянь отвернулась первой. Потому что смотреть на него было слишком тяжело. Потому что её сердце билось быстрее, а она не хотела этого замечать. — Пойдём, — сказал Минхо. — Простынешь. Она пошла за ним обратно в зал. Его шаги были ровными, спокойными. Её — чуть шаткими. «Почему ты такой? — думала она. — Почему с тобой так сложно?» ... Джисон уже ждал её. Он стоял у стола с телефоном в руке — из динамиков лилась медленная, тягучая музыка, которую Кэянь не узнала. — Янь! — он протянул руку. — Давай танцевать. — Я не готовилась, — ответила она, но уже шагнула к нему. — Это не тренировка. Это веселье. Он засмеялся, и его смех был таким лёгким, таким заразительным, что она не смогла удержаться — засмеялась тоже. Они танцевали нелепо. Джисон кружил её, она спотыкалась, он ловил её за талию. Они двигались без ритма, без хореографии — просто под музыку, которая текла где-то на фоне. Её руки лежали на его плечах. Его лицо было слишком близко. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с нотками вина. «Он просто друг, — думала Кэянь. — Мы просто друзья». Но её пальцы сами собой перебирали ворот его рубашки. Он не отстранялся. «Просто друзья». Они кружились. Кто-то хлопал — кажется, Чанбин. Кто-то крикнул: «Джисон, не урони её!» — кажется, Юнби. Кэянь смеялась. Ей было хорошо. Легко. Просто. Минхо смотрел из-за стола. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на них. Его лицо ничего не выражало. Но его пальцы сжимали бокал с вином — чуть крепче, чем нужно. Чанбин что-то говорил ему, но Минхо не слушал. Смотрел на её улыбку. На его руки на её талии. Потом отвернулся. Налил себе ещё вина — того, которое почти не пил весь вечер. Выпил одним глотком. ... Такси заказали, когда стемнело окончательно. Они вывалились на улицу — Чанбин, Джисон и Кэянь шатались, как пьяные подростки. Чанбин что-то пел, Джисон пытался петь с ним хором, Кэянь смеялась так, что не могла дышать. Влажный воздух обжигал лёгкие. Где-то лаяла собака. Фонари моргали — или ей только казалось. — Ты не умеешь петь! — крикнула она Джисону. — Я умею всё! — ответил он, чуть не упав, споткнувшись о бордюр. Юнби подхватила его под локоть. — Аккуратнее, — сказала она, но в голосе не было строгости. — Я аккуратный, — обиделся Джисон. Соа шла молча, улыбаясь в шарф. Хёнджин ворчал, что они «как дети», но сам чуть не споткнулся о тот же бордюр, что и Джисон. Выругался. Тихо, но все услышали. Минхо шёл чуть впереди. Не оборачивался. Его руки были в карманах, плечи — расправлены. Он шагал ровно, даже когда все вокруг качались, как корабли в шторм. Кэянь смотрела на его спину. На то, как свет от фонарей падает на его волосы, делая их тёмно-синими. На то, как он держится прямо, даже когда внутри, может быть, всё дрожит. «Почему ты не оборачиваешься? — подумала она. — Хотя бы раз». Он не обернулся. ... Дома Чанбин отрубился прямо на диване в гостиной. Он упал лицом в подушку, обнял её, как плюшевого мишку, и захропел. Громко. Так, что стены, кажется, дрожали. Соа накрыла его пледом, покачала головой и ушла наверх. Хёнджин утащил Юнби смотреть какой-то фильм в свою комнату — она не сопротивлялась, только оглянулась на Кэянь и улыбнулась пьяной улыбкой. Джисон и Кэянь остались вдвоём. Она села на диван рядом с ним, откинулась на спинку. Плед съехал на пол. Где-то тикали часы. В доме было тихо — только Чанбин храпел и где-то на кухне капала вода. — Янь, — сказал Джисон. — М? Он повернулся к ней и начал щекотать. Пальцы пробежали по рёбрам, по животу, по шее. Кэянь взвизгнула, забилась, пытаясь отбиться. — Что ты делаешь? — засмеялась она. — Прекрати! — Нет! Она смеялась так, что слёзы текли по щекам. Джисон смеялся вместе с ней. Они боролись, пока оба не выдохлись — не от усталости, от смеха, который не оставлял сил ни на что другое. Он упал рядом с ней на диван. Их лица были близко — в нескольких сантиметрах. Она видела каждую ресницу, каждую веснушку на его переносице, о которых он, наверное, не знал. — У тебя красивый смех, — сказал он. Кэянь перестала смеяться. Он смотрел на неё — серьёзно, насколько позволяло его состояние. Его глаза блестели — от вина, от смеха, от чего-то ещё, чему она боялась дать имя. — И сама ты очень красивая, Янь. Она не знала, что ответить. Сердце билось быстрее, но не так, как с Минхо. По-другому. Теплее. Спокойнее. Как у озера в безветренный день. — Ты пьян, — сказала она тихо. — Это не отменяет правды. Она вздрогнула. Он повторил её слова. Те самые, которые она сказала Минхо два часа назад у окна. Он не мог знать. Не мог слышать. Но он сказал их. И от этого стало и тепло, и больно, и страшно. «Почему ты не он? — подумала она. — С тобой было бы так легко». Джисон помолчал. Его пальцы лежали на её запястье — лёгкие, почти невесомые. — Что между тобой и Минхо? — спросил он. Кэянь замерла. — Ничего, — ответила она слишком быстро. Он не поверил. Она это видела по его глазам — в них мелькнуло что-то похожее на грусть. Но он не стал спрашивать. Только вздохнул, закрыл глаза и через минуту засопел — как Чанбин, только тише, спокойнее. Кэянь смотрела на него. На его спокойное лицо. На то, как его ресницы дрожат во сне. На то, как его пальцы всё ещё лежат на её запястье — даже во сне не отпустили. «Ничего, — повторила она про себя. — Между нами ничего нет». Но почему тогда она смутилась вопроса? Почему сердце всё ещё бьётся быстрее? И почему она сравнивает его с Минхо? Она осторожно высвободила руку. Встала. Поправила плед на Джисоне — укрыла его до подбородка. Он что-то пробормотал во сне. Что-то неразборчивое. Может, её имя. Может, нет. Она пошла наверх. Не оглядываясь. ... В комнате горел ночник — маленький, почти игрушечный. Его свет падал на потолок, рисуя там тени, похожие на ветви деревьев. Минхо лежал на кровати, смотрел в телефон. Экран освещал его лицо — серьёзное, сосредоточенное. Увидел Кэянь — не сказал ни слова. Кэянь села на свою кровать. Помолчала. Тишина была плотной, почти осязаемой. Она слышала, как бьётся её сердце. Как где-то в доме скрипнула половица. Потом встала и пересела на его. Минхо повернул голову. Не испугался, не удивился — просто смотрел. — Ты чего? — спросил он. — Скучно, — ответила Кэянь. — Спать иди. — Не хочу. Она легла рядом с ним — поперёк кровати, почти на самом краю. Смотрела в потолок. Тени от ночника качались, как ветки на ветру. — Минхо, — сказала она. — М? — Как ты думаешь, звёзды видят нас? Он помолчал. — Что? — Ну, звёзды. Они там, высоко. Видят, что мы здесь делаем? Он повернулся к ней. В полумраке его лицо было почти не видно — только блеск глаз. — Ты пьяна, — сказал он. — Это не отменяет вопроса. Она улыбнулась. Ей казалось, что это очень умно — повторять одну и ту же фразу. Как заклинание. Минхо вздохнул. — Не видят, — сказал он. — Звёзды — это просто огни. Им нет до нас дела. Кэянь почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Грустно, — сказала она. — Почему? — Потому что хочется, чтобы кто-то смотрел. Сверху. Чтобы не было так одиноко. Она не говорила о звёздах. Она говорила о бабушке. О том, что теперь на неё никто не смотрит. Никто не ждёт. Минхо молчал. Она чувствовала его дыхание рядом — ровное, спокойное. — А почему мы не можем летать? — спросила она. — Потому что у нас нет крыльев. — А если бы были? — С улыбкой произнесла Кэянь, по детски, невинно. — Тогда мы бы летали. — Ты не умеешь мечтать. Она сказала это не со злостью. Скорее с грустью. Минхо помолчал. — Умею, — сказал он тихо. — Просто не вслух. Кэянь замолчала. Она смотрела в потолок, на тени, которые качались и качались, и думала о том, что он только что сказал. «Не вслух». Как много он прячет за этим «не вслух». Свою боль. Свои страхи. Свою усталость. Она села. Откинулась назад и легла на его подушку. Пахло им — сладко-дымно, с нотками ванили и жжёного дерева. Она вдохнула глубже, и внутри стало теплее. — Ты совсем обнаглела, — сказал Минхо, приподнимая бровь. — В чужое пространство без разрешения. — А можно? — спросила она, глядя на него снизу вверх. — Что? — Озадачено спросил Минхо. — Остаться здесь. У тебя пахнет вкусно. Он ответил не сразу, только смотрел на неё и хлопал глазами. — К себе иди, что ты тут устроила. Она закрыла глаза. Веки были тяжёлыми, как свинец. Тело — мягким, почти невесомым. — Алкоголь помогает заглушить все переживания, — сказала она тихо, игнорируя его просьбу. — Знаешь? — Знаю. — Но завтра они возвращаются. Всегда возвращаются. Она не плакала. Но внутри было пусто. Пусто и холодно, как в комнате, где выключили отопление. Минхо молчал. Она резко повернулась к нему, слегка привставая, — так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах. Она видела каждую чёрточку: тень от ресниц на скулах, едва заметную родинку над губой, трещинку на нижней губе. — Минхо, — сказала она. — Что? — Ты знал, что очень красивый? Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она почти утонула в его глазах — тёмных, глубоких, как колодец. — Ты уже говорила это сегодня, — сказал он. — Значит, это правда. Она улыбнулась — пьяно, расслабленно, беззащитно. И закрыла глаза. Через минуту она уже спала — ровно, спокойно, как ребёнок, который наконец-то нашёл безопасное место. Минхо смотрел на неё. На её лицо — бледное, уставшее, но безмятежное во сне. На волосы, которые разметались по его подушке — тёмно-вишнёвые, почти чёрные в полумраке. На её губы, чуть приоткрытые, как у тех, кто спит слишком крепко. Он цокнул. — Пьяница. — Шёпотом сказал себе под нос парень. Но не прогнал. Полежал немного, глядя в потолок. Потом осторожно, чтобы не разбудить, переложил её на подушку ровнее, укрыл краем одеяла, которое она скинула на пол. Встал. Перешёл на её кровать. Спал плохо. Думал о том, что она сказала. О том, как пахнут её волосы — чем-то цветочным, почти забытым. О том, как её дыхание участилось, когда она повернулась к нему. О том, что завтра она ничего не вспомнит. «И это к лучшему», — подумал он. Но браслет на запястье грел кожу. И он не снял его. ... Утро наступило слишком быстро. Кэянь открыла глаза и не поняла, где находится. Потолок был чужим — на нём не было трещин, к которым она привыкла. Запах — чужим: дым, ваниль, что-то древесное. Она повернула голову и увидела кровать Минхо. Пустую. Она села. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне, и язык казался чужим, не помещавшимся во рту. Свет из окна бил прямо в глаза, и Кэянь зажмурилась, чувствуя, как каждый лучик отдаётся пульсирующей болью в висках. «Что я вчера сделала?» Она опустила глаза. Футболка — на месте. Джинсы — застёгнуты. Всё нормально. Ничего не случилось. Наверное. Она помнила ресторан. Помнила, как танцевала с Джисоном. Помнила, как он спросил про Минхо. А потом — провал. Ничего. Только обрывки: тени на потолке, запах дыма, чей-то голос, говоривший «ты пьяна». «Как я оказалась на его кровати?» Она встала, пошатываясь. Ноги не слушались. Голова гудела. В зеркале над тумбочкой она увидела себя — бледное лицо, растрёпанные волосы, синяки под глазами. Тушь размазалась, и под глазами были чёрные круги — как у панды. «Прекрасно, — подумала она. — Просто прекрасно». Она умылась холодной водой. Долго стояла, глядя на капли, стекающие по лицу. Потом переоделась — натянула чистую футболку, завязала волосы в пучок. Спустилась вниз. ... На кухне уже были все. Чанбин сидел с каменным лицом и пил рассол прямо из банки. Его глаза были красными, как у кролика, и он смотрел в одну точку, будто пытался вспомнить, как его зовут. Юнби пила кофе, глядя в стену. Её лицо ничего не выражало — только лёгкая брезгливость, когда она делала глоток. Хёнджин жевал тост с таким видом, будто каждый кусок причинял ему физическую боль. Соа держалась за голову — её пальцы массировали виски, а глаза были закрыты. Джисон сидел на диване с мокрым полотенцем на лбу. Его футболка была мятой, волосы торчали в разные стороны, а лицо имело цвет старого бетона. — Живые? — спросила Кэянь хрипло. Голос сел — вчерашнее вино и смех сделали своё дело. — Не очень, — ответил Чанбин, не поднимая головы. Минхо стоял у плиты. Он был уже одет — чёрная футболка, тёмные джинсы, волосы ещё влажные после душа. Он не смотрел на неё. Протянул стакан воды с лимоном — молча, не глядя. — Выпей, — сказал он. — Поможет. Она взяла стакан. Лёд уже растаял, вода была чуть тёплой, с кислинкой лимона и капелькой мёда — он добавил. Он всегда добавлял мёд. Она выпила. Внутри стало чуть легче. Только чуть. Она села на стул рядом с Джисоном. Он убрал полотенце и посмотрел на неё. Его глаза были красными, но улыбка — тёплой. — Ты как? — спросил он. — Плохо, — честно ответила Кэянь. — А ты? — Тоже плохо. — Мы дураки. — Дураки. Он улыбнулся — слабо, но тепло. Она улыбнулась в ответ. Им было плохо обоим, но вместе — чуть легче. Через минуту, когда голова перестала раскалываться с каждым движением, Кэянь набралась смелости и подошла к Минхо. — Минхо, — сказала она тихо, что бы слышал только он. Он повернулся. Встал к ней спиной, но теперь смотрел. — Почему я проснулась на твоей кровати? Минхо посмотрел на неё. Лицо — серьёзное, почти злое. Глаза — тёмные, непроницаемые. Он выдержал паузу — такую долгую, что Кэянь успела представить самые страшные варианты. — Ты ко мне приставала, целоваться лезла. — сказал он. Кэянь замерла. Её глаза стали огромными. Кровь отхлынула от лица, и она почувствовала, как щёки заливает краской — жаркой, стыдливой. — Что? — выдохнула она. Он выдержал паузу. Секунду. Две. Три. А потом уголки его губ чуть приподнялись. Совсем чуть-чуть — так, что можно было не заметить. — Шучу. Ты пришла, села на мою кровать, начала задавать странные вопросы и уснула. Я не стал тебя будить. Перенёсся на твою. Кэянь выдохнула. Громко, облегчённо, почти со стоном. — Какие вопросы? — спросила она. — Про звёзды. Про крылья. — Боже... — И сказала, что я красивый. Дважды. Кэянь закрыла лицо руками. Ладони были горячими, а щёки — ещё горячее. — Я больше никогда не буду пить, — сказала она в ладони, но все в комнате услышали. — Будешь, — сказал Чанбин. — Все так говорят. — Заткнись, Чанбин. — Что? Я правду говорю. Юнби усмехнулась. Хёнджин покачал головой. Соа приоткрыла один глаз и снова закрыла. Джисон смотрел на Кэянь. Его улыбка стала чуть натянутой. Он ничего не сказал. Только отвернулся и уставился в окно. Кэянь не заметила. Она всё ещё сидела, закрыв лицо руками, и чувствовала, как внутри пульсирует стыд. И что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, чему она не хотела давать имя. ... Тренировка была в пол силы. Чан сжалился над ними — дал лёгкую разминку, растяжку, отработку связок без прыжков и поддержек. Но даже это давалось тяжело. Кэянь чувствовала, как голова гудит при каждом повороте. Мышцы ныли. Во рту до сих пор был привкус вчерашнего вина — кислый, противный. Соа жаловалась на головную боль — тихо, почти шёпотом, но так, что все услышали. У неё организм слабый на алкоголь, она почти не пила, но и того, что выпила, хватило. Юнби ворчала, что Хёнджин выбрал ужасно длинный фильм, и когда она засыпала, то будил её и заставлял досматривать. После разминки Чан включил музыку — ту самую, под которую они разучивали связку до выходных. Кэянь встала в позицию. Рядом — Минхо. Они танцевали. Не идеально — Кэянь чуть опаздывала, Минхо был слишком резким. Но терпимо. А потом Кэянь заметила. Когда Минхо сделал поворот на левой ноге — заминка. Чуть заметная. И уголок его губ дрогнул в искривлении. Она знала, что это уже не случайность. Кэянь смотрела, как он перенёс вес на правую ногу раньше, чем нужно. Как его челюсть сжалась — на секунду, на долю секунды. Как он сделал вид, что ничего не случилось. Она ничего не сказала при всех. После тренировки, когда все разошлись по душам и комнатам, она подошла к нему. Он стоял у окна в зале, пил воду из бутылки, смотрел на горы. — Что у тебя с ногой? — спросила она. — Всё нормально, — ответил он, даже не глядя. Но казалось, что он удивился вопросу. — Ты хромаешь. Я видела. Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, почти равнодушным. — Тебе показалось. — Минхо. — Что? — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что каждый раз лишь случайность. Он сделал глоток воды, закрыл бутылку и пошёл к выходу. Он ушёл. Кэянь осталась стоять в зале. Одна. В зеркалах отражалась её фигура — бледная, уставшая, с красными глазами. «Он скрывает, — подумала она. — Но почему? Боится, что не дадут танцевать? Или боится показаться слабым?» Она не знала. Но запомнила. ... Вечером Чан сказал, что вышел новый выпуск. Все собрались в гостиной. Кто-то принёс чипсы, кто-то — сок. Кэянь села на диван между Джисоном и Соа. Минхо — в кресле у окна, как всегда. Чан включил телевизор и сел рядом. К середине выпуска были игры, эфир, победа. Ребята смеялись, комментировали. Чанбин громко хвалил себя за правильные ответы. Юнби спорила, что это она всё придумала. Потом — кадры из дома. Кэянь смотрела, как они ужинают, как Чанбин режет пиццу, как Хёнджин поправляет волосы перед телефоном, как Соа улыбается в кружку с чаем. А потом — та сцена. На экране: гостиная, приглушённый свет. Кэянь и Джисон сидят на диване. Она запускает пальцы в его волосы — медленно, почти нежно. Он не отстраняется. Входит Минхо. Пауза — такая долгая, что можно сосчитать до пяти. «Спокойной ночи». В комнате стало тихо. Так тихо, что Кэянь слышала, как бьётся её сердце. Как кто-то сглатывает — кажется, Джисон. Как скрипнуло кресло Минхо, когда он откинулся назад. Юнби перевела взгляд на Кэянь. Чанбин — на Минхо. Хёнджин — на Джисона. Соа смотрела в пол. Чан — в экран, и его лицо ничего не выражало. Джисон покраснел — от шеи до ушей. Минхо смотрел в стену. Кэянь сжала руки в кулаки — так, что ногти впились в ладони. Никто не сказал ни слова. — Я в туалет, — сказала Кэянь и встала. Она вышла в коридор. Прислонилась к стене. Красные лампочки камер на потолке горели — смотрели на неё своими красными глазами. Она чувствовала их взгляд — тяжёлый, немигающий. «Они видели. Все видели. Теперь все знают». Она достала телефон. Комментарии уже летели. Она открыла соцсети — и мир рухнул. «Кэянь — манипуляторша. Крутит и тем, и этим». «Она явно играет на публику. Фальшивая». «Джисон, держись от неё подальше». «Минхо заслуживает лучше». «Раньше она мне нравилась, а теперь... фу». «У неё нет стыда. Сначала с одним, потом с другим». «Она использует их для рейтинга». Кэянь читала, и каждое слово врезалось в память, как осколки зеркала в ладони. Острые, глубокие, оставляющие рубцы. Она сжала телефон так, что костяшки побелели. Дышать стало трудно — грудь сдавило, как тисками. «Я сама виновата, — думала она. — Я сама. Я сделала это. Я согласилась. Я использовала Джисона. Я...» Она не закончила мысль. Потому что были и другие комментарии. Те, от которых становилось не легче, а только хуже. «У них настоящая химия! Джисон и Кэянь красивая пара». «Посмотрите, как Минхо на неё смотрит! Он ревнует! Минхо и Кэянь — истинная пара». «Она идеально смотрится с Джисоном. Такие милые». «Нет, с Минхо лучше. Посмотрите, как он напрягся, когда увидел их». Шипперинг. Ей должно было быть всё равно. Она должна была радоваться — рейтинг растёт, Даён довольна. Но внутри было пусто. Холодно. Грязно. Она закрыла телефон. Постояла минуту. Прислонилась лбом к холодной стене. Потом выпрямилась, вытерла глаза — сухие, слёз не было — и вернулась в гостиную. ... Поздно ночью, когда все разошлись, Кэянь сидела на своей кровати. В комнате было темно — только свет от уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя полосы на полу. Минхо уже спал — или притворялся. Она не знала. Не проверяла. Она смотрела на свои руки. На пластыри, которые почти отклеились. На шрамы, которые останутся навсегда — на ладонях, на костяшках, на запястьях. На память. О той ночи. О ванной. О крови. Телефон завибрировал. Она взяла его. На экране высветилось имя — Кан Даён. Сообщение. Короткое. Сухое. Как приговор. «Отличная работа. Рейтинг вырос. Теперь новое задание: сыграешь в любовь с Минхо. Нужно не просто случайный взгляд или прикосновение. Жду результат до конца недели. Иначе ты знаешь, что будет». Кэянь смотрела на экран. Строчки плыли — от усталости, от вина, которое ещё не выветрилось, от слёз, которые она не позволила себе пролить. «Сыграешь в любовь с Минхо». Она перечитала. Ещё раз. Ещё. Внутри было пусто. Не злость. Не боль. Не страх. Пустота. Такая густая, что можно было резать ножом. Она посмотрела на Минхо. Он лежал на своей кровати, отвернувшись к стене. Браслет из чёрного нефрита блестел на его запястье в свете фонарей. Она отложила телефон. Легла. Уставилась в потолок. Рядом, на другой кровати, Минхо дышал ровно, спокойно. Он не знал. «Прости, — подумала Кэянь. — Прости, что втягиваю тебя в это». Она закрыла глаза. И снилась ей бабушка. Живая. Улыбающаяся. Она сидела на крыльце их старого дома в Чунцине, держала в руках пирожок с красной фасолью и смотрела на Кэянь — тепло, мудро, всепрощающе. «Всё будет хорошо, ласточка, — сказала бабушка. — Всё будет хорошо». Кэянь верила. Потому что больше верить было не во что.