Глава 14. Короткое "нет"

Понедельник начался с дождя. Кэянь стояла у окна в комнате и смотрела, как капли стекают по стеклу, искажая горы за окном. Они становились размытыми, почти призрачными — как её мысли, которые никак не хотели собираться в одну линию. На тумбочке лежал телефон. В нём — сообщение от Даён, которое она перечитала уже раз десять. «Сыграешь в любовь с Минхо. Жду результат до конца недели». Она сжала край шторы. Пальцы дрожали — от недосыпа, от напряжения, от того, что она понятия не имела, как это сделать. «Сыграть в любовь». Что это значит? Даён смотрит на всё, кроме спальни и ванной. Каждое движение Кэянь попадает в кадр. Каждый взгляд. Каждое слово, сказанное не шёпотом в слепой зоне. Она закрыла глаза. Вспомнила его лицо в полумраке их комнаты. Его голос: «Ты пьяна». Его руки, когда он обрабатывал её раны. Его браслет на запястье — чёрный нефрит, который нагревается от кожи. «Как заставить тебя поверить? — подумала она. — Я сама не знаю, во что верю». Она открыла глаза. Посмотрела на его кровать — пустую, идеально заправленную. Он ушёл в зал ещё до рассвета. Как всегда. Браслет лежал на тумбочке. Чёрный камень тускло блестел в сером утреннем свете. «Он снял его, — подумала Кэянь. — Значит, не носит постоянно. Значит, это просто подарок. Ничего особенного». Почему-то от этой мысли стало легче. И больно одновременно. Она отвернулась от окна, натянула спортивную форму и пошла вниз. ... Тренировки в эту неделю были адом. Чан объявил в понедельник утром, что до первого отборочного тура на чемпионат осталось три недели. Три недели, чтобы подготовить два номера — групповой и парный. Три недели, чтобы отточить каждое движение до совершенства. — Чемпионат не прощает слабости, — сказал Чан, глядя на них поверх планшета. — Вы будете тренироваться по десять часов в день. Выходных нет. Жалоб не принимаю. Никто не жаловался. Кэянь чувствовала, как мышцы горят с каждым днём всё сильнее. Как усталость въедается в кости, становится частью тела, как вторая кожа. Но она не останавливалась. Не могла. Танец был единственным местом, где она не думала о бабушке. О задании. О Даён. О том, что Чан может потерять работу, если она не сделает то, что от неё требуют. В танце были только музыка, движение, пот, боль. Честная боль. Та, которую можно понять. Она танцевала до тех пор, пока ноги не начинали дрожать. Пока лёгкие не горели. Пока перед глазами не плыли круги. — Ты убьёшь себя, — сказала Соа однажды, когда Кэянь рухнула на пол после пятого прогона связки. — Не убью, — ответила Кэянь, тяжело дыша. — У нас нет времени болеть. Соа посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Ничего не сказала. Просто протянула бутылку воды. Кэянь выпила. Вода была тёплой, почти противной. Но она пила, потому что тело требовало жидкости. Потому что без этого она упадёт. А падать нельзя. ... Минхо официально стал лидером в среду. Чан собрал всех в гостиной после ужина. На столе горели свечи — кто-то решил создать атмосферу, но Кэянь чувствовала только напряжение. Красные лампочки камер на потолке горели ярче обычного — или ей только казалось. — По результатам голосования, — Чан выдержал паузу, глядя на каждого, — и после согласования с продюсерами, лидером Anxiety становится... Он посмотрел на Минхо. — Ли Минхо. Все зааплодировали. Джисон хлопал громче всех — его ладони сливались в быстрый, почти агрессивный ритм. Чанбин кивнул, одобрительно. Юнби улыбнулась — не колко, по-настоящему. Соа кивнула из своего угла. Хёнджин поправил волосы и сказал: «Ну наконец-то, кто-то будет нас контролировать». Минхо не аплодировал себе. Он сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, и смотрел в пол. — Я не просил об этом, — сказал он. — Тебя никто и не спрашивал, — ответил Чан. Минхо поднял глаза. Посмотрел на каждого. На Чанбина, который уже открывал чипсы. На Джисона, который всё ещё хлопал. На Юнби, которая толкнула Хёнджина локтем. На Соа, которая смотрела в окно. На Кэянь. Их взгляды встретились. На секунду. Может, на две. Она хотела улыбнуться — поздравить, поддержать. Но он уже отвернулся. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Он сказал это так, будто соглашался на неизбежное. На то, от чего нельзя отказаться. Как на дождь. Как на усталость. Как на боль, которая всегда с тобой. Кэянь смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. «Теперь он лидер, — подумала она. — Теперь он будет заботиться о всех одинаково». Почему-то от этой мысли стало холодно. ... Его поведение изменилось не сразу. И не сильно — Минхо никогда не был тем, кто меняется в одночасье. Но Кэянь заметила. Он стал чаще смотреть на часы. Проверять, все ли на месте. Следить, чтобы никто не перетренировался, как и чтобы никто не ленился. Чаще стал оставаться с Чаном наедине обсуждая рабочие вопросы. Он поправлял технику Чанбина — коротко, по делу. Подбадривал Соа, когда у неё что-то не получалось — тихо, без лишних слов. Давал советы Джисону — строже, чем остальным, потому что Джисон отвлекался. И к ней — так же. Не теплее. Не холоднее. — Руки выше, — сказал он на тренировке, когда они отрабатывали поддержку. Она подняла руки. Он поправил её локоть — профессионально, быстро. Его пальцы были холодными. — Спасибо, — сказала она. Он кивнул и отошёл к Чанбину. Кэянь смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри поднимается раздражение. «Почему он ко всем одинаков?"— думала она. Она тут же злилась на себя за эту мысль. «Ты не хочешь быть исключением. Ты просто сокомандница. Он — лидер. Всё правильно». Но сердце не слушалось. ... В четверг Кэянь сделала первую попытку выполнить задание. Она ждала подходящего момента — когда камеры смотрят, когда рядом нет никого, кто мог бы помешать. Минхо стоял у кулера с водой, пил, смотрел в окно. Она подошла. — Минхо, — сказала она. Он повернулся. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Он посмотрел на неё. Секунду. Две. — Спасибо, — сказал он. — Ты тоже. И ушёл в зал. Кэянь осталась стоять у кулера. Внутри было пусто. Неловко. Глупо. «Это был флирт? — подумала она. — Это был самый жалкий флирт в истории». Она посмотрела на красные лампочки камер. Они горели ровно, без мигания. Смотрели на неё. «Даён увидит это. И что она подумает? Что я неудачница?» Кэянь выдохнула. Пошла в зал. ... Вторая попытка была в пятницу. Кэянь решила действовать через прикосновения. Не через слова — слова не работали. Она не умела говорить красиво. Не умела флиртовать. На тренировке, когда они отрабатывали парную связку, её рука должна была лежать на его плече. Она задержала её дольше, чем нужно. Затем незапланировано спустила её вниз по его груди, надеясь, что это его взбудоражит и он станет мягче. Он не отстранился. Не посмотрел на неё. Просто продолжил танцевать. Кэянь убрала руку. Сердце колотилось где-то в горле. «Он не заметил, — подумала она. — Или сделал вид, что не заметил». Вечером, когда они разминались перед ужином, она «случайно» коснулась его руки, когда он передавал ей бутылку с водой. Это должно было быть неловкое романтическое касание, а получилось так, что она вцепилась в его руку, не позволяя отдать бутылку. — Ты не заболела? — Спросил нахмурено Минхо, всё таки отпуская бутылку. Затем притронулся тыльной стороной ладони к её лбу. — Совсем странно ведёшь себя в последнее время. — Извини, — сказала она, понимая, что снова ничего не вышло. — Это от недосыпа. — Сходи поспи, — ответил он. И ушёл. Кэянь смотрела на свою руку. На пальцы, которые коснулись его запястья. Браслет был на месте — чёрный нефрит блестел в свете ламп. «Он носит его, — подумала она. — Он не снял. Но это ничего не значит». Она не знала, что это значит. И боялась узнать. ... Суббота. Третья попытка. Кэянь задержалась в зале после тренировки. Все ушли. Только она и Минхо. Он сидел в углу, смотрел в телефон. Даже не поднял головы, когда она села на скамью рядом. — Ты не идёшь ужинать? — спросила она. — Потом, — ответил он. Она ждала. Надеялась, что он заговорит. Что спросит, почему она не уходит. Что посмотрит на неё. Он молчал. Через полчаса он встал, потянулся. — Спокойной ночи, — сказал он. И ушёл. Кэянь осталась сидеть в пустом зале. Одна. В зеркалах отражалась её фигура — уставшая, бледная, с красными глазами. «Он не замечает, — подумала она. — Или не хочет замечать. Может, ему правда всё равно? Агх, я дура, такие ужасные попытки. С Джисоном было легче..." Она сжала руки в кулаки. Пластыри почти отклеились. Под ними — шрамы, которые останутся навсегда. «Я не умею притворяться, — думала она. — Я не могу заставить его смотреть на меня, если он не хочет. Даён жестока. Я не могу выполнить это задание». Она встала, выключила свет и пошла на кухню. ... После ужина Кэянь сидела на кухне одна. Она смотрела в кружку с чаем, который давно остыл, и не видела ничего. Перед глазами всё ещё стоял Минхо — его спина, когда он уходил из зала. «Спокойной ночи». И всё. Даже не обернулся. Она не слышала шагов. Только скрип стула и звук открываемой банки. — Ты чего сидишь в темноте? — Джисон опустился на стул напротив, открыл колу. — Чанбин чуть инфаркт не словил, увидев тебя, когда шёл к холодильнику. — Просто отдыхаю, — ответила Кэянь. Он посмотрел на неё. Не так, как смотрели другие — с жалостью или тревогой. Просто смотрел, как смотрят на друга, который забыл, что он не один. — Янь, — сказал он тихо. — Ты в последнее время... как тень. Вроде здесь, а вроде нет. Ещё и дёрганая. — Устаю, — ответила она привычно. — Я знаю, когда ты устаёшь, — он сделал глоток колы. — Ты тогда злая. Или молчаливая. Но не пустая. А сейчас ты пустая. Кэянь подняла голову. В полумраке кухни его лицо было серьёзным — без привычной улыбки, без дурашливости. Он не шутил. — Я не могу сказать, что случилось, — сказала она. — Но... есть кое-что. Тяжёлое. — Не говори, — ответил он. — Не хочешь — не говори. Я просто посижу. Он откинулся на спинку стула, положил ноги на соседний стул и уставился в потолок. Кэянь смотрела на него и чувствовала, как внутри слова сами просятся наружу. Хотелось поделиться с ним. — Моя бабушка умерла, — сказала она. Слова вырвались сами. Она не готовилась. Они просто пришли — тихие, сухие, без слёз. Джисон не замер. Не охнул. Не сказал «о боже» или «мне так жаль». Он просто опустил голову и посмотрел на неё. — Когда? — спросил он. — Несколько недель назад. Я ездила в больницу. В тот раз, когда вы все думали, что я болею. Он кивнул. Не спросил «почему ты не сказала». Не сказал просто "соболезную" — Расскажи о ней, — сказал он. И это было именно то, что нужно. Не вопросы. Не советы. Не «держись». А просто — «расскажи». И Кэянь рассказала. О том, как бабушка водила её на рынок в Чунцине. О пирожках с красной фасолью, которые пахли детством. О том, как бабушка называла её «ласточкой». О том, как она держала её за руку в больнице, когда монитор издал тот самый писк. Джисон слушал. Не перебивал. Иногда кивал. Иногда сжимал банку с колой чуть крепче, но не говорил ни слова. — Я не была у неё три года, — сказала Кэянь. — Три года. Мы созванивались, но это не то... А когда приехала... она уже не говорила. Только посмотрела на меня. И улыбнулась. — Она тебя узнала, — сказал Джисон. — Да. — Это главное. Кэянь замолчала. Внутри было пусто, но не так, как раньше. Пустота стала мягче. Как будто кто-то пришёл и сел рядом с ней в этой пустоте, и теперь не нужно было бояться. — Спасибо, — сказала она. — За что? — удивился он. — Что не сказал просто "сочувствую". Что просто... был рядом. Позволил выговориться. Он улыбнулся — своей тёплой, солнечной улыбкой. — Янь, ты дурочка, если думаешь, что я куда-то уйду сказав пару слов. Она не ответила. Просто смотрела на него, и внутри что-то сжималось — не от боли, от того, что такие люди существуют. И что один из них сидит напротив неё на старом кухонном стуле и пьёт колу, которая давно нагрелась. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок. — У меня в школе была кличка. Ботаник. Меня травили за то, что я был не таким, как остальные. Кэянь подняла голову. — Я носил очки. Был страшненьким ребенком. Учился на отлично, буквально жил учебой. Был тихим. Никогда не лез в драки. Думал, если буду хорошим, меня не тронут. Не работало. Он говорил легко, будто не о себе. Будто это случилось с кем-то другим. — А потом я на каникулах в старших классах сломал очки. И родители решили сделать мне лазерную коррекцию. Пошёл в школу. Расцвел, повзрослел. И вдруг все увидели, что у меня есть лицо. Не просто стекляшки. Девочки начали подходить. Парни — звать гулять. Я тогда подумал: «Так вот оно что». Не ты важен. А то, как ты выглядишь. — Это не так, — сказала Кэянь. — Знаю, — ответил он. — Теперь знаю. Но тогда... тогда я поверил. И стал другим. Громким. Весёлым. Таким, который всем нравится. Он посмотрел на неё. — Иногда я забываю, какой я на самом деле. Думаю, если перестану смешить — меня разлюбят. И ты... ты первая, кто видит меня без этого. И не уходит. Кэянь смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не любовь. Не жалость. Что-то другое. Более важное. — Ты хороший, Джисон, — сказала она. — Не потому что смешной. А потому что ты такой, какой есть. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой — не для камер, не для публики. — Спасибо, Янь. Они сидели в тишине. Без неловкости. Без напряжения. Просто два человека, которые поняли, что они не одни. Через какое-то время Джисон встал, забрал пустую банку и бросил её в мусорку. — Пойдём спать, — сказал он. — Завтра тренировка с утра. — Иди, — ответила Кэянь. — Я ещё посижу. Он кивнул. У двери остановился. — Янь. — М? — Ты не одна. Запомни это. — Запомнила. Он ушёл. Кэянь осталась сидеть на кухне, сжимая в руках холодную кружку. Внутри было пусто. Но в этой пустоте кто-то был. И этого было достаточно. ... Утром воскресенья, после завтрака и тренировок, Кэянь сидела в гостиной и листала телефон. Даён не писала. Но Кэянь знала — она смотрит. Она всегда смотрит. Рядом на диване устроились Юнби и Хёнджин. Юнби что-то читала на телефоне, Хёнджин поправлял волосы, глядя в своё отражение в чёрном экране телевизора. — Ты когда-нибудь перестанешь? — спросила Юнби, не поднимая головы. — Перестану что? — не понял Хёнджин. — Смотреть на себя. — Я не смотрю на себя. Я проверяю, не испортился ли мой образ. — Он не может испортиться. Ты всегда выглядишь одинаково. — Вот именно. Потому что я проверяю. Или ты хочешь, что бы я смотрел на тебя? — Произнес Хёнджин игривым тоном. Юнби закатила глаза, но Кэянь заметила — краем глаза, боковым зрением — что её губы дрогнули в улыбке. Через минуту Юнби встала, потянулась и пошла на кухню за водой. Хёнджин посмотрел ей вслед. Долго, пока не потерял её силуэт из виду. А затем ухмыльнулся и что то пробубнил себе под нос. Кэянь заметила его взгляд. Не такой, как обычно. Было в нем что-то... Похожее на симпатию. «Ого, — подумала она. — Неужели?» Она не стала спрашивать. Не её дело. Но внутри что-то потеплело — от того, что, кажется, хоть у кого то всё искренне, а не потому что их заставили. ... В воскресенье вечером, когда до окончания недели оставалось несколько часов, Кэянь поняла, что не может. Она сидела на своей кровати, сжимала телефон и смотрела на сообщение Даён. Открыла чат. Пальцы дрожали. Она написала: «Я не могу». Отправила. Через минуту — ответ. Короткий. Холодный. «Тогда Чан потеряет работу. Ты этого хочешь?» Кэянь сжала телефон так, что костяшки побелели. Внутри всё кипело — злость, страх, бессилие. Она написала: «Дайте мне ещё неделю». Ответ пришёл через несколько секунд. «Последний шанс. Не подведи Чана». Кэянь отложила телефон. Легла. Уставилась в потолок. Рядом, на другой кровати, Минхо листал телефон. Свет экрана падал на его лицо — серьёзное, уставшее. Он не смотрел на неё. — Минхо, — сказала она. — М? — не поднимая головы. — Ты когда-нибудь думал обо мне... не как о сокоманднице? Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она почувствовала, как щёки заливает краской. — Кэянь, — сказал он. — Что за глупые вопросы? В каком смысле? — Просто ответь. Как понял. Он отложил телефон. Повернулся к ней. — Нет, я обо всех вас думаю как о сокомандниках, — сказал он. И отвернулся к стене. Резко, показывая, что не хочет продолжать диалог. Кэянь смотрела на его спину. На то, как напряжены его плечи. На браслет, который блестел на его запястье. «Он сказал "нет", — подумала она. — Даже если это была игра, ему всё равно. Он не смотрит на меня так». Она закрыла глаза. Внутри было пусто. Не больно. Пусто. «Почему мне обидно, если это была ложь? — думала она. — Я же не хочу, чтобы он думал обо мне иначе. Я просто делаю задание». Она не знала ответа. И боялась узнать. ... Ночью, когда Минхо уже спал, Кэянь смотрела на его браслет. Чёрный нефрит лежал на тумбочке. Он снял его перед сном. Аккуратно положил рядом с телефоном. "Он не носит его постоянно, — подумала Кэянь. — Он не носит его постоянно..." Зачем то она проговаривала это у себя в голове, пытаясь найти новый смысл слов. И закрыла глаза. Уснула под утро. И снилась ей бабушка. Она сидела на крыльце, держала в руках пирожок с красной фасолью и смотрела на Кэянь — тепло, мудро, всё понимая. «Ты запуталась, ласточка, — сказала бабушка. — Но это нормально. Ты найдёшь дорогу». Кэянь хотела ответить, но проснулась. За окном серел рассвет. Новая неделя начиналась. А она всё ещё не знала, как быть.