Глава 18. Глаза говорят больше.

Кэянь открыла глаза только после обеда и несколько секунд просто смотрела в потолок. Белый. Чистый. Потом память вернулась — кукла, переезд, Минхо на соседней кровати. Она повернула голову. Его кровать была пуста, одеяло аккуратно сложено. Он ушёл в душ — из ванной доносился шум воды. В мыслях проплывали разные отрывки. Подарок от преследователя, охрана, страх. Девушка прокашлялась, чтобы наступающая тревога не хватила её полностью. Она села. Голова гудела — не то от недосыпа, не то от вчерашнего мохито, которое всё ещё напоминало о себе сухостью во рту и тяжёлыми веками. Она помнила клуб. Помнила красный свет, запах кальяна, смех Чанбина. Помнила, как Джисон смотрел на неё. А потом — провал. Обрывки: его губы, его руки, его дыхание. «Мы целовались, — подумала она. — Мы правда целовались». Она провела пальцами по губам. Они ничего не помнили. Только горечь — странную, непонятную. Она встала, натянула первую попавшуюся одежду и пошла умываться. В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами, растрёпанные волосы. Она выглядела так, будто не спала неделю. Ещё и пила без передышек. «Сегодня репетиция, — напомнила она себе. — Соберись». ... Генеральная репетиция проходила в большом концертном зале в центре Шанхая. Здание было огромным — стекло, бетон, высоченные потолки, уходящие вверх, в полумрак, где прятались стальные балки и ряды софитов. Кэянь шла по коридору, и каждый шаг отдавался эхом где-то под сводами — звонко, пусто, будто они шли по храму, где не было богов, только зеркала и чужие взгляды. Пахло деревом, пылью и чем-то старым — как в театре, где играли ещё до её рождения, где каждую доску пола пропитали пот и слёзы сотен танцоров. Она дышала этим запахом и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое, почти физическое. Не страх. Предвкушение. Сцена оказалась ещё больше, чем она представляла. Софиты висели под потолком, как огромные металлические птицы, готовые открыть глаза — сотни глаз, которые завтра будут жечь, давить, требовать. Пустые кресла тянулись вверх ярусами, которые завтра наполнятся людьми, и каждый из них будет ждать. Ждать чуда. Или ошибки. — Ничего себе, — выдохнул Джисон, остановившись рядом. Его голос прозвучал тихо, почти благоговейно. — Да, — ответила Кэянь. — Ничего себе. Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони — через ткань, через бинты, которые уже почти отклеились. Боль была знакомой, почти родной. Она помогала не думать о том, что, возможно, прямо сейчас за ней наблюдает тот, кто написал те сообщения. Тот, кто видел, как она переодевается. Тот, кто оставил куклу с булавкой в сердце. Чан хлопнул в ладоши — резко, звонко, как выстрел. — Встаём в позиции! Завтра выступление. У вас есть несколько часов, чтобы отточить всё до идеала. Вопросы? Вопросов не было. Только дыхание. Только тишина, которая стала плотнее, чем минуту назад. Все разошлись по своим местам. Кто-то шаркал ногами по полу, кто-то поправлял одежду, кто-то просто стоял, закрыв глаза, и собирал себя по кусочкам. Кэянь встала в центр. Рядом — Минхо. Она чувствовала его присутствие — тепло, которое исходило от него, даже когда он не касался. Запах — тот самый, от которого у неё кружилась голова. Сладковато-дымный, с нотками ванили и жжёного дерева. Он не смотрел на неё. Смотрел вперёд, на пустые кресла, на софиты, которые пока спали. — Не волнуйся, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. Голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Я и не волнуюсь, — прошептала Кэянь в ответ. Она сама не знала, кому врёт — ему или себе. Её глаза бегали по рядам. Завтра здесь будет много людей. Те, кто поддерживают их. Те, кто пришёл смотреть на звёзд. И те, кто ненавидит — без причины, просто потому что им так хочется. По спине прошли мелкие мурашки — от плеч до копчика, заставляя волосы на руках встать дыбом. Мысль о том, что человек, подбросивший куклу, тоже может оказаться тут, въелась в голову и не отпускала. — Врёшь, — сказал Минхо. Она не ответила. Он был прав. Она всегда врала, когда дело касалось страха. И он всегда это знал. Музыка заиграла. Звук ударил отовсюду сразу — из колонок, из стен, из пола, из пустоты над головой. Он был чужим. Не таким, как в их зале, где каждая нота ложилась на плечи знакомым грузом. Здесь звук уходил куда-то вверх, в темноту, и возвращался искажённым — с запозданием, с эхом, с какой-то горькой нотой, которой не было в оригинале. Кэянь сбилась с ритма. Всего на долю секунды. На одно движение, которое пришло слишком рано, на один поворот, который оказался резче, чем нужно. Но она почувствовала — кожей, затылком, каждой клеткой. Внутри поднялась паника — липкая, горячая, как смола. Она закрыла глаза. На секунду. На вдох. Воздух был горячим, сухим, обжигающим горло. Пахло чем-то сладковатым и чужим потом — тех, кто репетировал здесь до них. Выдох. Она открыла глаза. И продолжила. Второй прогон был лучше. Руки не дрожали. Ноги не заплетались. Она поймала ритм — поймала его за хвост и держала, не отпуская, как будто от этого зависела её жизнь. Третий — почти идеально. Но Кэянь чувствовала. Что-то было не так. Не хватало искры. Той самой, которая была в их первую тренировку, когда они танцевали в полумраке зала. Той, которая заставила его аплодировать. Той, которая заставила её сердце биться быстрее, а потом — остановиться, когда Минхо не отпускал несколько лишних секунд. Сейчас всё было иначе. Хореография была другой. Более жёсткой. Более отточенной. Но в ней не было жизни. Только техника. Только движения, выученные до автоматизма. В ней не было сольных партий — только общие связки, где все были на равных. Не было касаний Минхо — только редкие переглядки, когда они вдвоём стояли в заднем ряду и смотрели в одну точку. Она посмотрела на него. Их взгляды пересеклись на мгновение — как два клинка, которые столкнулись в воздухе и разлетелись в разные стороны. Его лицо ничего не выражало — маска, за которой он прятался уже несколько месяцев. Но в глазах было что-то. Напряжение. Сосредоточенность. Что-то ещё, скрытое внутри, запертое на семь замков. И ещё — усталость. Не та, что проходит после хорошего сна. Другая. Глубокая. Та, что въедается в кости, становится частью тела, как вторая кожа. Как будто у него силы были на исходе. — Ещё раз, — сказал он после короткого перерыва. Голос был ровным, почти равнодушным. Но она слышала — под ним что-то скрипело. Как старый механизм, который работает на пределе. — Ещё раз, — согласилась она. Они танцевали. Снова и снова. Пока мышцы не начали гореть — сначала приятно, потом невыносимо. Пока пот не залил глаза, не смешался с тушью, не потек по щекам солёными дорожками. Пока лёгкие не взмолились о пощаде, а ноги не начали дрожать при каждом шаге. Кэянь чувствовала, как её тело кричит. Как каждый мускул просит остановиться. Но она не останавливалась. Не могла. Потому что если остановится сейчас — то не сможет начать завтра. Потому что завтра здесь будут люди, в большинстве те, которые желали видеть их победу. Она не могла позволить себе слабость. Чан поднял руку. — Хватит! — его голос перекрыл музыку. — Завтра покажете всё. А сейчас — отдыхать. Музыка стихла. В зале повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом. Только дыхание. Тяжёлое, частое, как после долгого бега. Кэянь стояла на сцене, смотрела на пустые кресла, и не видела ничего. Только свет. Только тени. Только отражение Минхо в зеркальной стене задника — усталое, бледное, с каменным лицом и горящими глазами. ... После репетиции гримёрка наполнилась тяжелым дыханием и запахом пота. Свет был резким, белым, беспощадным — люминесцентные лампы под потолком высвечивали каждую морщинку, каждое пятно усталости на лицах. Зеркала отражали их семерых — растрёпанных, мокрых, живых. Кто-то пил воду, кто-то растирал затёкшую шею, кто-то просто сидел, уронив голову на сложенные руки. Чанбин первым скинул кроссовки и блаженно вытянул ноги. — Я больше никогда не буду танцевать, — объявил он в потолок. Это была неправда, и сказал он это от усталости. — Будешь, — ответил Джисон, стягивая мокрую футболку за ширмой. — Завтра в три дня. Хёнджин молча поправлял волосы перед зеркалом, хотя они всё равно падали на лоб мокрыми прядями. Юнби сидела рядом с Соа, заплетала косу и что-то тихо говорила — та кивала, иногда улыбалась краешком губ. Кэянь пила воду и смотрела в одну точку на стене. Тело гудело. Ноги дрожали. После седьмого прогона она перестала чувствовать ритм — просто двигалась на автомате, доверяя мышцам, которые помнили каждое движение. Она перевела взгляд на Минхо. Он отошёл к стене — подальше от всех, ближе к выходу. Стоял, прислонившись плечом к холодной поверхности, и смотрел в пол. Его лицо ничего не выражало — как всегда. Но Кэянь уже научилась замечать то, что пряталось за этой маской. Она видела, как он перенёс вес на правую ногу. Как будто просто устал и решил сменить позу. Она видела, как сжалась его челюсть. Желваки заходили ходуном — на секунду, на две. Потом он расслабил лицо, сделал вдох и выдох, как будто ничего не случилось. Она видела, как он, убедившись, что никто не смотрит, коснулся левой ноги рукой. Быстро. Почти незаметно. Пальцы пробежали по бедру, замерли на колене, сжались. Не массаж — проверка. Как будто он хотел убедиться, что нога всё ещё на месте. Что она слушается. Что боль не перешла ту грань, за которой уже нельзя притворяться. «Нога, — подумала Кэянь. — Та самая». Она помнила первый день. Как он хромал, поднимаясь по лестнице. Как отмахнулся, когда она спросила. Как сказал: «Всё нормально». Она не поверила тогда. Не верила и сейчас. Она хотела подойти. Спросить. Сказать: «Минхо, я видела. Твоя нога. Не делай вид, что ничего не происходит». Но не решилась. Он не хотел, чтобы кто-то знал. Она это чувствовала. По тому, как он выбрал место у стены — подальше от всех. По тому, как его глаза скользнули по комнате, проверяя, кто на него смотрит. По тому, как он тут же принял невозмутимый вид, будто ничего не случилось. Она отвела взгляд. Сделала глоток воды. Внутри всё кипело — беспокойство, злость, страх. «Ты скрываешь, — подумала она. — Но я вижу. И однажды ты не сможешь скрыть». Она запомнила. Джисон что-то сказал — она не расслышала. Кивнула, не понимая, о чём речь. Её мысли были там, у стены, где Минхо стоял с каменным лицом и делал вид, что он в порядке. Он не был в порядке. Но она промолчала. Не сейчас. Не здесь. Не при всех. Она дождётся момента, когда они останутся вдвоём. И спросит. И не отступит, пока не услышит правду. ... Вернувшись в отель, Кэянь чувствовала, как голова все еще болит. Как будто внутри поселился кто-то чужой и давил на череп изнутри. Она села на кровать, сжала виски пальцами. Воспоминания о вчерашнем снова засели в голове — красный свет клуба, запах кальяна, смех Чанбина. Джисон, сидящий слишком близко. Его губы. Его руки. Поцелуй. Она помнила его губы — мягкие, тёплые, пахнущие пивом и мятой. Помнила свои пальцы в его волосах. Помнила, как не хотела, чтобы это заканчивалось. Как будто в том поцелуе можно было спрятаться от всего — от сообщений, от куклы, от Минхо, который улыбался не ей. И от чего почему-то становилось больно под рёбрами. «Зачем я это сделала? — думала она. — Почему?» Ответа не было. Она знала только одно: в этом поцелуе она искала не Джисона — она искала забвение. Тепло. Кого-то, кто скажет, что она не одна. Что она нужна. Что она красивая — не для камер, не для рейтинга, а просто так. Ей хотелось только самого действия, момента близости. Не конкретно с ним. И уже десятый раз за день она внутри убеждается, что к Хану у неё нет чувств. Но когда Джисон целовал её, она закрывала глаза и думала о другом. Неосознанно, но Кэянь отчётливо помнила, как мысли уносили её в объятия другого. Она ненавидела себя за это. И за то, что использовала Джисона, что бы забыться, и за то, что думала о Минхо. Она каждый раз выковыривала из своей головы мысли о нём. Присекала всплывающие образы. Девушка всё ещё верила, что всё это случайность и Минхо её не привлекает по настоящему. А может она просто боялась вновь что-то почувствовать к кому-то. К кому-то такому же холодному. Опыт прошлых отношений всё никак не отпускал её и она боялась. Что окажется ненужной, недостаточно красивой, хорошей. А когда ни к кому не испытываешь чувств — тебя не заботит для кого ты хорошая, для кого нет. В дверь постучали. Кэянь подняла голову. Сердце ёкнуло — глухо, как камень, упавший в воду. Она знала, кто это. Чувствовала. На пороге стоял Джисон. Его лицо было серьёзным — без привычной улыбки, без дурашливости. Он выглядел уставшим и серьёзным. Таким она видела его только однажды — когда рассказывал про школу, про очки, про то, как боялся, что его разлюбят, если он перестанет смешить. — Янь, можно поговорить? — спросил он, переступая порог номера. Она знала, о чём. — Да. Он оглянулся на Минхо, который сидел на своей кровати, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Его лицо ничего не выражало — как всегда. Но Кэянь заметила, как его пальцы замерли на экране. Он слушал. — Минхо, — сказал Джисон. — Ты не мог бы... оставить нас на минуту? Минхо поднял голову. Посмотрел на Джисона. Потом на Кэянь. В его глазах не было ревности — только спокойная, холодная уверенность человека, который для себя все понял. — Я в душ, — сказал он, вставая. Он взял полотенце и вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Джисон выждал несколько секунд. Прислушался к шуму воды за стеной. Только тогда он сел на кровать напротив Кэянь — близко, но не касаясь. Руки положил на колени. Пальцы сжал в замок. — О том, что было в клубе... — начал он. — Это ничего не значит, — перебила Кэянь. Она сказала это слишком быстро. Слишком громко. Голос дрогнул — она ненавидела себя за эту дрожь. Опустила голову, чтобы не видеть его глаз. Внутри всё сжалось. Она боялась, что он скажет: «Я люблю тебя». Боялась, что он скажет: «Я не могу быть просто другом». Боялась, что потеряет его — единственного человека в этой команде, с которым ей было легко. Но ещё больше она боялась, что он скажет правду. Что он скажет: «Я знаю, что ты думала о нём». Джисон посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она почувствовала — сейчас решится что-то важное. Не только для них. Для всего, что будет дальше. Потом его лицо стало мягче. Глаза — теплее. Он улыбнулся — не своей привычной, солнечной улыбкой, а другой. Понимающей. — Я знаю, — сказал он. — И... хотел сказать то же самое. Она подняла голову. Посмотрела на него. В его глазах не было боли — только облегчение. Как будто он нёс тяжёлый груз и наконец-то сбросил его. Она выдохнула. Громко. Облегчённо. Почти со стоном. — Правда? — спросила она. — Правда. — Ты не... обиделся? — На что? — Он пожал плечами. — На то, что ты ответила? Янь, я сам тебя поцеловал. Мы оба были пьяны. Мы оба хотели просто... забыться. Она смотрела на него и не верила. Не верила, что так бывает — чтобы человек, которого ты использовал как спасательный круг, не злился, не требовал объяснений, не ждал ничего взамен. Просто принял. — Ты мне дорога, Янь, — сказал он. — Очень. Но не так, как... — Как девушка? — подсказала она. — Да. — Он улыбнулся, отводя взгляд— Ты для меня как сестра. Может, это звучит глупо. Но я не хочу тебя терять. А если мы начнём играть в любовь — потеряем. Обязательно. Кэянь смотрела на него и чувствовала, как страх отступает. Страх, что она останется одна. Что все, к кому она тянется, в конце концов отвернутся. — Ты хороший друг, Джисон, — сказала она. — Самый близкий мне человек в команде. Я не хочу это терять. — Не потеряешь, — сказал он. — Обещаю. Он протянул руку. Сжал её ладонь. Тепло. Надёжно. — Мы просто целовались, — сказал он. — Два друга, которые выпили лишнего. — Просто целовались, — повторила она. — И ничего не значит. — Ничего не значит. Она знала, что это неправда. Поцелуй что-то значил. Для неё — как напоминание о том, что стоит разобраться в своих мыслях. Для него — как проверка, не ошибся ли он. И оба поняли: между ними нет искры. Есть только тепло. Только доверие. Только «я рядом, что бы ни случилось». И этого было достаточно. Джисон улыбнулся — той самой тёплой, солнечной улыбкой, от которой у неё всегда становилось легче на душе. — Тогда идём ужинать? Я умираю с голоду. — Я спущусь через пятнадцать минут, — ответила она. — Мне нужно переодеться. Он встал, потянулся. У двери остановился. — Янь. — М? — Я думал, сказать тебе или нет, но... — Он сделал паузу. — Я вижу, что ты запуталась в своих чувствах. Твои взгляды на Минхо говорят сами за себя. Я не хочу вмешиваться, сам проходил через такое. Она замерла. — Почему? — спросила она тихо. — Потому что ты сама должна себе ответить. Не мне. Не ему. Себе. Просто держи в голове, что твои глаза и тело говорят больше, и я сказал о том, что заметил это. Он вышел. Дверь закрылась. Кэянь осталась одна. Она сидела на кровати, смотрела на дверь, за которой скрылся Джисон, и чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. «Он знает, — подумала она. — Он всегда знал. И не осуждал. Не лез. Просто ждал, пока я сама разберусь». Она подумала о Минхо. О том, как он смотрел на неё сегодня на репетиции. Как его пальцы сжимались в кулаки, когда она подходила к Джисону. Как он сказал: «Я в душ» — и вышел, даже не обернувшись. «Он ревнует, — поняла она. — Или... ему всё равно?» Она не знала. И не уверена, что хочет знать. ... Она сидела на кровати перед тем, как пойти на ужин, и читала напутствие Чана на завтра, которое он прислал в общий чат. Сообщение от анонима пришло без звука — просто появилось на экране. «Понравился мой подарок? Завтра у вас выступление. Я буду в первом ряду. Обещаю, ты запомнишь его надолго, ведь у меня есть ещё один сюрприз для тебя и твоей подруги... И да, перестань задёргивать шторы, я уже соскучился по твоему милому белью». Кэянь замерла. Пальцы похолодели. Она смотрела на экран и не могла пошевелиться. Внутри поднималась волна — не страха, нет. Отвращения. Тупого, липкого отвращения, от которого хотелось выбросить телефон в стену. "Он всё это время находился рядом." Она сжала телефон так, что костяшки побелели. Не удалила. Сделала скриншот. Дверь в ванную открылась. Вышел Минхо — в чёрной футболке, с влажными волосами, пахнущий цитрусами и чем-то свежим. — Минхо, — сказала Кэянь. Он повернулся. Увидел её лицо — бледное, с красными глазами. — Что случилось? Она протянула телефон. Он взял. Прочитал. Его лицо не изменилось — только глаза стали темнее. Он читал долго — слишком долго для короткого сообщения. Перечитывал. Вчитывался в каждое слово. Его челюсть сжалась так, что кажется ему самому стало больно. Пальцы сжали телефон. — Когда пришло? — спросил он. Голос был ровным, но Кэянь слышала — внутри него всё кипит. — Только что. Пока ты был в душе. Он кивнул. Вернул телефон. — Я отправлю Чану. — Он уже доставал свой. — Они становятся всё длиннее, — сказала Кэянь. — Раньше было одно предложение. Теперь... теперь он пишет абзацы. Минхо посмотрел на неё. В его глазах была злость — но не на неё. — Он псих, — сказал он. — Но мы его найдём. Он отошёл к окну, набрал сообщение Чану. Кэянь смотрела на его спину. На то, как напряжены его плечи. На то, как он сжимает телефон. «Он боится за меня, — подумала она. — Или боится, что не сможет защитить?» Она не знала. Но от того, что он рядом, становилось легче. Однако Кэянь ещё долго думала: "О какой подруге идёт речь? Он теперь будет угрожать не только мне?" ... После ужина ночь настала быстрее, чем хотелось бы. Все переживали перед завтрашним выступлением. И так хотелось подольше отдохнуть перед ним... Но время шло, и пора было ложиться спать. Кэянь повернулась на бок, чтобы выключить настольную лампу. И замерла. На тумбочке Минхо, рядом с телефоном и браслетом, который он снимал на ночь, стоял маленький пузырёк. Белые таблетки. Обезболивающие. Она узнала их — такие же были в аптечке после того, как Чанбин потянул спину на одной из тренировок. Она смотрела на пузырёк и не могла отвести взгляд. «Он принимает их, — подумала она. — Значит, боль сильная. Значит, он скрывает. Не только от меня. От всех». Она вспомнила сегодняшнюю репетицию. «Он хромает, — поняла она. — Сильнее, чем раньше. И скрывает. Притворяется, что всё нормально». Она вспомнила первый день. Как он поднимался по лестнице, и она заметила его хромоту. Как он отмахнулся: «Всё нормально, просто потянул». Как она не поверила, но не стала допрашивать. Надо было тогда вытянуть ответ. Она хотела спросить сейчас. Хотела сказать: «Минхо, твоя нога. Я видела. Я видела, как ты хромаешь. Я видела обезболивающие. Я не слепая». Но не решалась. Он так редко говорил о своей жизни. Только один раз Минхо поделился с ней тем, как его родители были против танцев. Другие были более открытые, рассказывали о своих семьях, детстве. Даже иногда затрагиваются более личные темы. Минхо всегда слушал, но никогда не участвовал. Кэянь боялась не сделать этот шаг, а получить отказ. Задеть его, сделать что-то не так. Это была её слабость. Страх оказаться ненужной, навязчивой. «Но это серьезная проблема. Ты не можешь скрывать это вечно, — подумала она. — Рано или поздно боль станет сильнее. Что тогда? Нас ведь тоже это касается, как танцоров и сокомандников» Она выключила свет. Комната погрузилась в темноту — густую, почти осязаемую. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на потолке полосы, похожие на трещины. Кэянь лежала на спине, смотрела в этот чужой потолок и не могла уснуть. Рядом, на другой кровати, Минхо дышал ровно, спокойно. Он не спал. Она знала. По тому, как его дыхание менялось, когда она двигалась. По тому, как он замирал, когда она смотрела в его сторону. «Спроси, — сказала она себе. — Сейчас. Пока темно. Пока не видно лиц. Пока легче». Она набрала воздух в лёгкие. Выдохнула. — Минхо, — прошептала она, а сердце заколотилось быстрее. Но так было правильно. Если не она проявит инициативу, то кто? Видимо только Кэянь заметила. Пауза. Секунда. Две. — М? — через секунду. Казалось, что пауза была для того, что бы понять не ослышался ли он. Как будто ждал этого вопроса. — Твоя нога, — сказала она. Не спросила. Сказала. — Я видела. Сегодня на репетиции. Ты уверен, что всё хорошо? Тишина стала плотной. Кэянь слышала, как бьётся её сердце — гулко, тяжело, как барабан перед казнью. — Ничего страшного, — ответил он, не поворачиваясь. — Просто устал. — Не ври мне, — сказала она. — Я видела обезболивающие. Его не пьют, когда ничего страшного. Он молчал. Она чувствовала, как его дыхание замерло на секунду. Наверное, он открыл глаза и смотрел в темноту. Девушка уже подумала, что он не ответит. Может быть думал, что сказать. Может быть был раздражен тем, что кто-то заметил. Она выдохнула и отступила. — Минхо. — Что? — Ты можешь мне не говорить. Ты можешь не говорить никому. Но я знаю. И если что-то случится — я буду рядом. — В пол голоса проговорила Кэянь. — Но почему ты злился, когда я не сказала про преследователя? Ты ведь делаешь сейчас тоже самое. Не говоришь мне то, что очевидно беспокоит тебя и может повлиять на твою жизнь. Он не ответил. Молчал. Но это молчание казалось неловким. — Я не прошу от тебя ответа прямо сейчас. Не хочу лезть в твою душу. — Медленно, почти ласково продолжила мысль девушка. — Честно, мне даже страшно лезть в неё. Я не знаю почему ты скрываешь и о чем думаешь. Но подумай над тем, что мы многое доверяем тебе, и хотели бы получить то же в ответ. Кэянь закрыла глаза. Внутри всё дрожало — не от страха, от напряжения. Она сказала. Она сделала шаг. Теперь очередь за ним. — Страшно? — Шёпотом спросил Минхо почти сразу. — Ты боишься меня? В его голосе звучало... разочарование? Грусть? Хоть и тон был ровным, как всегда. — Я боюсь не тебя, а того, что... — Начала Кэянь, чувствуя, как дрогнул голос. — Что окажусь ненужной там, в твоей душе. Прозвучало двусмыслено. Так вышло неосознанно, но Минхо воспринял в контексте разговора. Снова пауза. Протяжная. Однако за ней чувствововалось, что он сказал не всё. — Я расскажу. Но потом. — Едва слышно произнёс Минхо, как будто ему с трудом давались эти слова. — Ты права, что доверие строится на взаимности. Но я по другому не могу. Пока что. Кэянь поняла, что это конец диалога. И даже не смотря на то, что она ничего не узнала, в душе разлилось что-то тёплое. Он сказал, что расскажет. Если не хочет сейчас, значит на то есть причины, и сейчас не время. Но главное, что она проявила эту инициативу. Поолежав ещё немного девушка отвернулась к стену, поглубже зарываясь в одеяло. — Спасибо, — сказал он тихо через время. Так тихо, что она почти не услышала. — За что? — Открыла та глаза. — Что не лезешь глубже. — Пояснил Минхо. Она не ответила. Только сжала край одеяла. — Спокойной ночи, Чэн Кэянь из Чунцина, — сказал он. У неё перехватило дыхание. Он не называл её так давно. С тех пор, как... — Спокойной ночи, — прошептала она. Она закрыла глаза. Внутри было тепло. Не от комнаты — от того, что он сказал. От того, что он не отмахнулся.