Глава 21. Оборвавшаяся нить.

Участок пахнет дешёвым кофе и нотками затхлости. Эти запахи смешиваются в один тяжёлый, удушливый коктейль, который оседает на одежде, въедается в волосы, остаётся на коже липким налётом. Кэянь сидит на пластиковом стуле в коридоре, сжимая в руках стаканчик с водой, который ей дал полицейский. Вода тёплая, с привкусом хлора и ржавчины — но она пьёт, потому что горло пересохло, и если не пить, она, наверное, закричит. Стаканчик дрожит в её руках. Маленькими толчками. Как пульс. Как сердце, которое всё никак не успокоится. Рядом Хёнджин. Он сидит, откинувшись на спинку стула, закрыв глаза. На его виске — синяк, который уже начал менять цвет с багрового на синий. Футболка в пятнах крови — не его, Ёнсу. Но есть и его — на боку, где тот ударил кулаком. Минхо стоит у окна. Смотрит на улицу, на темно-синее небо, которое только начинает светлеть. Он не говорил ни слова с тех пор, как их забрали. Кэянь смотрела на него не скрываясь. Как будто анализируя, насколько он зол. Губа разбита — там, где Ёнсу попал в челюсть. На скуле ссадина. Костяшки рук содраны до крови. Он вообще не обращал на них внимания. Она хотела подойти. Спросить, как он. Извиниться. Но не может. Потому что знает — он не простит. Не сейчас. Потому что если она подойдёт, он, наверное, взорвётся. Или, что хуже, ничего не скажет. Просто посмотрит — и в этом взгляде будет больше боли, чем в любых словах. Дверь кабинета открывается. Из неё выходит полицейский — тот, который помогал Кэянь подняться и дойти до машины. Средних лет, уставший, с мешками под глазами. На бейдже — фамилия, которую Кэянь не запомнила. Он смотрит на них, потом на лист бумаги в своих руках. — Чэн Кэянь, Ли Минхо, Со Хёнджин, — говорит он . — Пройдёмте все. Вопросов много, будем разбираться вместе. Кэянь встаёт. Мужчина говорил по-китайски, но парни не потребовали перевода, всё и так было понятно. Хёнджин открывает глаза, поднимается, потягивая затёкшую шею. Минхо отворачивается от окна, идёт за Кэянь. Не смотрит на неё. Не смотрит ни на кого. Коридор длинный, плохо освещённый, пахнет старой краской и бумагой. Лампы под потолком мигают — ровно, мерно, как сердцебиение. На стенах — объявления о розыске, фотографии людей, которых она никогда не увидит. Чьи-то глаза смотрят на неё с пожелтевших листов. Кто-то улыбается. Кто-то смотрит серьёзно. Кто-то уже, наверное, умер. Кабинет оказался маленький, тесный. Стол завален бумагами. На стенах — графики, схемы, фотографии. Компьютер гудит — тихо, монотонно, как больной зверь. Окно выходит во двор, где стоит полицейская машина с погашенными огнями. Полицейский садится за стол. Жестом приглашает их сесть на стулья напротив. — Садитесь. Кэянь садится первой. Хёнджин — рядом. Минхо садится с другой стороны от Кэянь. Близко. Так близко, что она чувствует его тепло — даже через разделяющие их сантиметры. Чувствует запах — дым, кровь, усталость. Слышит его дыхание — ровное, спокойное. Слишком спокойное. Она не смотрит на него. Боится. — Рассказывайте, — говорит полицейский, открывая ноутбук. — Всё с самого начала. Кэянь рассказывает. Всё. С самого начала. С того дня, когда они познакомились в старшей школе. С того дня, когда он показался ей милым, заботливым, внимательным. С того дня, когда она поняла, что его забота — это клетка. Она рассказывает, как он проверял её телефон. Как запрещал общаться с подругами. Как ревновал к каждому, кто смотрел в её сторону. Как она пыталась уйти, а он не отпускал. Как угрожал, что сделает с ней что-то страшное, если она посмеет его бросить. Как она сбежала. Сменила номер. Уговорила родителей переехать в другой район. Думала, что он забыл. Как он вернулся. Голос не дрожит. Она сама удивлена. Полицейский слушает. Иногда кивает. Иногда что-то записывает в блокнот. Шариковая ручка скрипит по бумаге, оставляя синие следы. Смотрит на неё без жалости — просто делает свою работу. — У вас есть доказательства? — спрашивает он. — Да, — говорит Кэянь. Она открывает телефон. Кладёт на стол. Начинает показывать. Сообщения. Сотни сообщений — от тех, первых, невинных, до последних, полных угроз и шантажа. Скриншоты. Геолокации еще со школьных времён — те, что он присылал, чтобы показать, что он рядом, что он знает, где она, что он всегда рядом. Фотографии куклы — той, с красными нитками и булавкой в сердце, той, что лежала на её кровати в отеле. Полицейский берёт телефон. Листает. Увеличивает изображения. Сравнивает даты. Кэянь открывает видео, которое Ёнсу прислал ей вчера. Объясняет, что съёмка велась без их согласия. Красный свет клуба. Она и Джисон. Их лица — слишком близко. Его руки на её талии. Её пальцы в его волосах. Полицейский смотрит на экран, что-то отмечает в блокноте. Кэянь не смотрит на видео — смотрит на стол, на бумаги, на свои руки, которые дрожат. Она чувствует взгляд Минхо. Он смотрит на экран. На неё и Джисона. На их поцелуй. Не отводит глаз. Смотрит — и его лицо ничего не выражает. Только желваки ходят ходуном. Только пальцы сжимаются в кулаки на коленях. Она не поднимает головы. Не может. Полицейский перелистывает дальше. Спрашивает уточняющие вопросы. Кэянь отвечает — тихо, ровно, почти без эмоций. Хёнджин сидит молча. Им с Минхо только и оставалось сидеть молча, пока им не дадут слова и Кэянь не переведёт. Потом рассказывает про Юнби, про фотографии, которые слили в сеть. Про то, как Ёнсу угрожал им всем. Минхо молчит. Не говорит ни слова. Только смотрит куда то в окно. Полицейский забирает телефон на время. Копирует все файлы. Сообщения, скриншоты, геолокации, фотографии, видео. Возвращает спустя пару минут. — Хорошо, — говорит он. — Мы разберёмся. Оставьте свои контакты для связи. Он смотрит на Минхо и Хёнджина. — За инициативу в драке вам выписан штраф. Оплатите до конца месяца. Кэянь слегка приподняла брови, рассматривая бумагу, которую протянул мужчина. Сумма крупная. Очень. Но это лучше, чем просидеть в изоляторе несколько суток... Однако девушка решает, что не станет переводить это парням. Драка случилась из-за неё, значит и штраф покроет она. — Можете идти, — говорит полицейский не поворачивая головы от компьютера. ... Дверь кабинета закрывается за ними с глухим, тяжёлым звуком — как приговор, который ещё не огласили, но уже вынесли. Кэянь сжимает телефон в одной руке, квитанцию о штрафе — в другой. Бумага тонкая, почти невесомая, и она чувствует, как руки прожигают её насквозь — не от гнева, от стыда. Пальцы всё ещё дрожат. Мелкая, нервная дрожь, которую нельзя унять. Она смотрит на свои руки — на бледную кожу, на синие прожилки вен, на содранные костяшки, которых она не замечала раньше. Когда она успела пораниться? Когда падала? Она не помнит. Тревога давно отпустила. Вытекла из неё где-то в коридорах участка, пока она ждала, пока отвечала на вопросы, пока смотрела, как полицейский копирует её сообщения. Сейчас на её месте — усталость. Она заполняет лёгкие, мешает дышать. «Ты хотела защитить их, — думает она. — А теперь сидят в полиции в четыре утра». Коридор позади неё — длинный, плохо освещённый, пахнет старой краской и бумагой. Она не оборачивается. Не хочет видеть эти стены. Не хочет запоминать их. Минхо идёт впереди. Он смотрит в телефон — экран освещает его лицо бледным, болезненным светом. Не оборачивается. Не смотрит на них. Не смотрит на неё. Его плечи напряжены — Кэянь видит это по тому, как сидит его куртка, как застыли лопатки. Руки сжимают телефон слишком крепко — пальцы белые, костяшки выступают. «Он видел, — думает она. — Он всё видел». Видео. Красный свет клуба. Её пальцы в волосах Джисона. Их губы. Она отводит взгляд. Смотрит в пол. Плитка серая, в мелких трещинах. Она считает их — одну, другую, третью — пока не сбивается на пятом ряду. Хёнджин идёт рядом. Молчит. Только трёт шею — там, где затекла мышца, или болит, или просто не знает, куда деть руки. Он тоже устал. Тоже зол. Только не на неё. На себя. На Ёнсу. На ситуацию, в которой они оказались. Воздух ударяет в лицо, когда они выходят на улицу — свежий, влажный, с горьковатым привкусом выхлопных газов и реки, которая где-то рядом. Кэянь вдыхает глубоко, почти жадно. Лёгкие расширяются, и внутри становится чуть легче. Только чуть. Небо над Шанхаем уже совсем светлое. Облака висят так низко, что кажется — до них можно дотянуться рукой. Где-то на востоке розовеет полоска рассвета — тонкая, едва заметная, как ниточка, которая вот-вот оборвётся. На часах — половина пятого утра. Ночь кончилась. Начинается новый день. А ей кажется, что эта ночь никогда не закончится. Что она застряла в ней, как в смоле. Что будет ещё много таких ночей — холодных, бесконечных, полных тишины и невысказанных слов. Минхо останавливается у выхода. Достаёт пачку сигарет — Кэянь никогда не видела, чтобы он курил при всех. Всегда прятался. В слепых зонах камер. На крыльце, когда думал, что никто не видит. В темноте, где красные лампочки не горят. Сейчас ему всё равно. Он щёлкает зажигалкой — раз, два, три. Пламя дрожит на ветру, но он прикрывает его ладонью, и огонёк наконец загорается. Он закуривает. Глубоко затягивается — так, что щёки впадают, а глаза сужаются. Выдыхает дым в серое небо — густой, белый. Он смешивается с туманом и медленно тает, поднимаясь к облакам. Он не смотрит на неё. Не смотрит на Хёнджина. Смотрит куда-то вдаль, на огни города, которые ещё не погасли, на проезжающие машины. Кэянь смотрит на его профиль. Разбитая губа. Ссадина на скуле. Кровь на футболке. Он выглядит таким... уставшим. Не физически — нет. Гораздо глубже. Как будто что-то внутри него сломалось. Или замерло. «Это из-за меня, — думает она. — Я сделала это с ним». Хёнджин не говорит ни слова. Он сам на нервах. Стоит чуть поодаль, смотрит на дорогу, ждёт такси. Не курит. Не говорит. Просто ждёт. Кэянь стоит между ними. Чувствует себя чужой. Ненужной. Лишней. Она хочет извиниться. Сказать, что не хотела, что думала, что так будет лучше, что... Слова застревают в горле. Комом. Как тогда, в ванной, когда она разбила зеркало и не могла позвать на помощь. Она смотрит в небо. На то, как медленно растворяется сигаретный дым. Как розовые облака становятся ярче, наливаются светом. Как воздух пробивается сквозь одежду, вызывая мурашки. "Бабушка... Если бы ты только была рядом..." — Пронеслось в голове, когда взгляд устремился в небо. Такси приезжает через десять минут. Серебристая машина подъезжает к бордюру почти бесшумно. Водитель, мужчина с усталыми глазами, опускает стекло, смотрит на них, ждёт. Минхо тушит сигарету о стену. Кидает окурок в урну. Открывает переднюю дверь. Садится. Хёнджин садится на заднее сиденье. Кэянь — рядом. В машине тихо. Водитель включает радио — тихую китайскую музыку, которую никто не слушает. Мелодия плывёт где-то на фоне, как вода, которая течёт по камням. Обрывки фраз доносятся до сознания — нежные, протяжные, почти колыбельные. Кэянь не вслушивается. Не может. Она смотрит в окно. Первые люди только только начали появляться. И то их было крайне мало. В основном те, что только сейчас выползли из клубов и баров. Потом она переводит взгляд вперёд. На затылок Минхо. Его волосы растрёпаны — он не причёсывался, когда выбегал из отеля. В участке уж точно не задумывался об этом. Одна прядь упала на щёку, и Кэянь смотрит на неё, не в силах отвести взгляд. «Я просто хотела защитить всех вас, — думает она. — Хотела разобраться сама...» Она закрывает глаза всего на секунду, как будто сможет стереть эту ночь из головы навсегда. Кэянь открывает глаза. Смотрит на отражение в стекле. Своё. Бледное лицо, растрёпанные волосы, синяки под глазами. Она выглядит так, будто не спала неделю. Может, так оно и есть. Машина сворачивает на набережную. В воде отражались первые солнечные лучи, ослепляя. Кэянь смотрит на затылок Минхо и думает о том, что он сейчас чувствует. Злость? Обиду? Разочарование? Или всё сразу. ... В отеле они поднимаются в номер. Лифт едет слишком медленно. Кэянь смотрит на свои кроссовки — белые, в грязи, в мелких пятнах, которых не было утром. Она не помнит, где испачкала их. Может, в клубе. Может, на улице, когда Ёнсу схватил ее за волосы. Какая разница. Важно другое. То, как Минхо смотрел на неё в участке. Как его пальцы сжимали подлокотник кресла, когда полицейский листал её телефон. Как он не сказал ни слова. Ни одного. Хёнджин выходит первым. Останавливается у своей двери. Оборачивается. — До встречи, — говорит он. Коротко, без обычной теплоты. Он смотрит на Кэянь. Не на Минхо. На неё. В его глазах нет злобы — только усталость и какая-то тихая, щемящая тоска. Как будто он хочет что-то сказать, но не решается. Как будто он её понимает. Кэянь кивает. Он заходит в номер. Дверь закрывается с тихим щелчком. Минхо идёт дальше. Молчит. Не оборачивается. "Он всё ещё зол." — думает она. Но под этой мыслью — другая, которую она не хочет признавать даже себе: "Он не просто зол. Он разочарован. Я подвела его" Минхо открывает дверь их номера. Входит. Не включает свет. Кэянь заходит за ним. Дверь закрывается — и тишина становится плотной, почти осязаемой. Она обволакивает, давит на уши, заставляет сердце биться чаще. Он не смотрит на неё. Идёт к тумбочке, достаёт аптечку. Кладёт на кровать. Садится на край. Начинает обрабатывать раны. Она стоит у двери, прислонившись спиной к холодной поверхности. Смотрит на него. На его склонённую голову. На то, как свет из окна падает на его плечи, делая их резче, почти острыми. Он берёт вату, смачивает перекисью. Проводит по разбитым костяшкам. Шипит — тихо, почти неслышно. Потом по ссадине на скуле. Потом по разбитой губе. Руки у него дрожат. Она видит это. Видит, как вата дрожит в его пальцах. Как он сжимает челюсть, чтобы не показать, что ему больно. «Он не должен делать это один», — думает она. Она делает шаг вперёд. — Дай я помогу, — говорит она. Голос тихий, почти шёпот. — Не надо, — отвечает он, не поднимая головы. — Минхо... — Я сказал — не надо. Голос резкий, рубленый. Как удар. Она замирает. Не потому, что испугалась. Потому что в этом «не надо» — всё. Его усталость. Его злость. Его боль. Он не хочет её помощи. Он не хочет её рядом. Она садится на свою кровать. Сжимает край одеяла. Ждёт. Минхо заканчивает обрабатывать раны. Кладёт вату в мусорку. Убирает аптечку. Молчание сейчас было хуже чем любая ссора. Кэянь смотрит на Минхо. На то, как его взгляд блуждает по комнате. На браслет — чёрный нефрит, который блестит на свету. Он не снял его. Даже после всего. «Почему? — думает она. — Почему ты не снимаешь его?» Она не спрашивает. Боится ответа. — Почему? — Он поворачивается. Смотрит на неё. В глаза. Впервые за всю ночь. — Что? — переспрашивает она, хотя знает. — Почему ты не показала мне сообщение? — Голос ровный. Но в нём что-то дрожит. Как струна, которая натянута до предела. — Почему ты пошла одна? Почему ты не сказала? — Я... — Она мнётся. Подбирает слова. Горло пересохло. — Я испугалась. Что ты не отпустишь меня. Что он узнает. Что... — И что? — перебивает он. Голос становится громче. — Что, Кэянь? Слил бы видео? Компроматы? И что? Она молчит. — Я видел, — говорит он. — Я видел видео. Я видел, чем он тебя шантажировал. — Это ничего не значит. — Вырвалось само собой у Кэянь. Парень посмотрел на неё внимательнее. Как будто не ожидал услышать сейчас именно эти слова. Словно в его голове что-то на секунду щелкнуло, но он не показал этого. — Я не спрашивал, что это значит. — Более спокойно добавил тот, почти в пол голоса. Кэянь медленно опускает голову. Смотрит на свои руки. Хотелось провалиться сквозь землю. Почему то больше всего она не хотела, что бы он увидел то видео. Почему? И как будто ответ уже плавает на поверхности. Но сейчас не было времени думать об этом. — Мне всё равно, с кем ты и чем занимаешься — говорит он. Голос холодный, ровный, безжалостный. — Мне всё равно, что было в том клубе. Я не знаю, что у тебя в голове, но мы не маленькие дети. И твоя личная жизнь меня не интересует, если ты этого боялась. Каждое слово — как пощёчина. Она не поднимает головы. Боится, что он увидит её лицо, которое говорит само за себя. Глаза, в которых крупным шрифтом написаны причины, по которым она боялась. И компроматы там были не на первом месте, хоть и очень важным пунктом. — Меня бесит другое, — продолжает он. — Ты действуешь безрассудно. Ты не думаешь о последствиях. Ты не советуешься. Не доверяешь. — Я доверяю, — тихо говорит она. — Нет, — отрезает он. — Не доверяешь. Если бы доверяла — сказала бы. Позвала бы с собой. Или хотя бы предупредила. Ладно я. Может тебе настолько всё равно на меня. Но ты вообще никому не сказала! Судя по тому, что приехали только мы с Хёнджином. Даже Джисону, с которым ты видимо общаешься ближе всех. Минхо замолчал на секунду. Прокашлялся, дабы не наговорить лишнего. Ведь последняя фраза была прям на грани дозволеного. Он встаёт. Подходит ближе. Смотрит на девушку сверху вниз. Как родитель, отчитывающий своего ребёнка. — Ты хочешь, чтобы я открывался. Чтобы я рассказывал о себе. Чтобы я доверял. — Произносит он в пол голоса, но всё так же до боли холодно. — А сама? Ты делаешь то, что считаешь нужным. Не спрашивая. Не советуясь. — Я хотела защитить вас, — говорит она, поднимая голову. — Я не хотела, чтобы из-за меня... — Защитить? — перебивает он. — Пошла один на один встретиться с ненормальным психом? Без защиты. Без плана. Без... — У меня был план, — перебивает она. Голос становится твёрже. — Я вызвала полицию. Я оставила тебе сообщение. Я взяла перцовый баллончик. — И что? — Он усмехается. Криво, без веселья. — Ты думаешь, этого достаточно? Ты думаешь, если бы мы не приехали, ты бы справилась? Она молчит. — Не справилась бы. Если бы ему в голову взбрело причинить тебе вред, ни полиция ни перцовка не помогли б.— говорит он. — Он бы сделал с тобой что хотел. А мы бы... Он замолкает. Отворачивается. Кэянь смотрит на его спину. На то, как вздымаются его плечи. — Я знаю, — говорит она тихо. — Я знаю, что поступила глупо. Я знаю, что ты зол. И ты имеешь право. — Не нужно говорить мне, что я имею право, а что нет, — говорит он, не оборачиваясь. Твёрдо, холодно, почти раздражённо. — Мне нужно, чтобы ты поняла. Мы — команда. Я — лидер. Если с тобой что-то случится, я отвечаю за это. Перед Чаном. Перед ребятами. Я бы... Он не договаривает. Заполняет эту паузу рваным выдохом. Прикрывает глаза на несколько секунд. Как будто боялся даже самому себе признаться в том, что чуть не сорвалось с языка. «Я бы что?» — хочет спросить она. Но не решается. Прогоняет эту мысль, как будто он просто оговорился. — Поняла, — говорит она. — Я больше не буду... — Не обещай, — перебивает он устало. — Ты всё равно сделаешь по-своему. Она замирает. Это не вопрос. Это приговор. Он закрыл дверь прямо перед её носом. Дверь в свою душу. Минхо молча идёт к балкону держа руки в карманах джинс. За его ногами выростала ледяная стена. Такая, что прикоснуться к ней снова — умереть. В ту же секунду. Разрушить последние надежды на восстановление доверия. Кэянь смотрит ему вслед, не решаясь больше ничего сказать. Хочет окликнуть. Сказать что-то. Что она изменится. Что она будет советоваться. Что она... Но слова застревают в горле. Большим металлическим грузом провалились вниз с оглушающим звоном разбиваясь. Потому что он прав. Она действительно делает по-своему. Всегда. Хотя сама же просила его открыться ей... Он выходит на балкон с громким звуком закрывающейся двери. Как будто только что её мысли подтвердились действием... Дым сигареты поднимается к серому небу, сливается на фоне облаков. Они нежно розовые, где-то освещенные лучами солнца. Кэянь садится на кровать. Смотрит на его силуэт за стеклом. "В попытках защитить я сделала только хуже, — вспоминает она. — Он никогда не смотрел и не посмотрит на меня по другому. Я просто дура..." Ладони медленно закрывают лицо. Оно горячее после разговора. После пережитой ночи. "Дура, что даже сама себе не могу признать, что никогда не умела решать всё сама... Я строю из себя сильную, но на деле ломаюсь по щелчку. — Проносилось в мыслях, пока она потирала усталые глаза. — И этим разрушила всё..." ... Минхо выходит на балкон. Дверь за ним закрывается с глухим, тяжёлым звуком — как будто отрезая его от всего, что осталось внутри. От её запаха. От её тишины. От её взгляда, который он чувствовал на своей спине всю дорогу из участка. Он не оборачивается. Не хочет. Боится, что если посмотрит на неё сейчас — не выдержит. Скажет что-то, что нельзя будет вернуть назад. Или, что хуже, ничего не скажет — просто посмотрит в её тёмные глаза и забудет про злость, про обиду, про всё. Холодный воздух обжигает лицо. Шанхайское утро — влажное, тяжёлое, почти осязаемая — сжимает плечи, заползает под тонкую футболку, заставляет кожу покрываться мурашками. Но он не замечает холода. Просто достаёт сигарету. Пачка почти пустая — осталось всего пару штук. Он не помнит, когда успел выкурить столько. Раньше даже одной в неделю хватало с головой. Щёлкает зажигалкой. Раз. Два. Пламя дрожит на ветру, но он прикрывает его ладонью — привычное движение, отработанное до автоматизма. Огонёк загорается, освещая его пальцы на секунду. На них — запёкшаяся кровь на ранках, небрежными узорами покрывая каждую костяшку. Он затягивается. Глубоко. Так, что внутри всё наполняется дымом, и становится пусто в душе. Выдыхает медленно, нехотя выпуская никотин из лёгких. Рассвет был невероятный. Розовые облака с золотистым переливом. Голубоватый горизонт и проснувшееся солнце. Стеклянные башни отражают свет друг друга, умножая его, создавая иллюзию бесконечности. Это гипнотезировало. Заставляло забыть обо всём. Минхо смотрит на город, на рассвет, но не видит. Перед глазами — другое. То, что въелось в память за долю секунды и не отпускает до сих пор. Он видит её. Видео. Экран телефона. Красный свет клуба, пульсирующий, тяжёлый, как сердцебиение. Диваны из потёртой кожи. Столики с царапинами на столешницах. И она. Кэянь сидит на диване. Рядом — Джисон. Слишком близко. Их плечи касаются. Её голова склонена к его плечу. Он что-то говорит — она смеётся. А потом — поцелуй. Минхо видит это снова — в тысячный раз, хотя смотрел только один и со стороны, сквозь блики на экране. Его пальцы в её волосах. Её рука на его затылке. Их лица — слишком близко, слишком интимно, слишком... Он затягивается. Дым обжигает горло. Минхо почти не чувствует, лишь слегка прокашлившись. "Она целовалась с ним, — думает он. — Но сказала, что это ничего не значит. Занятно..." Он перебирает в голове все «почему», которые вертелись на языке, пока он сидел в участке, пока ехал в такси, пока поднимался в лифте. «Почему она не сказала про сообщение? Боялась моей реакции? Боялась, что я посчитаю её какой-то распутной? Или...» Мысль обрывается. Он не хочет её заканчивать. Потому что если закончит — придётся признать, что ему не всё равно. Что эти несколько секунд видео причинили больше боли, чем разбитые костяшки и разбитая губа вместе взятые. Он закрывает глаза. Дым щиплет веки. "Скажи, что тебе всё равно, — приказывает он себе. — Скажи, что это не имеет значения. Потому что это правда. Мне это всё не нужно". Но внутри что-то кричит. Неправда. Не всё равно. Имеет значение. Имеет, чёрт возьми. Пальцы дрожат — сигарета дёргается в такт этому мелкому, нервному движению. Костяшки разбиты, на скуле — ссадина, губа разбита. Боль отступила — или он просто перестал её замечать. "Мне же уже давно не пятнадцать, — думает он. — А я стою и рассуждаю о каких-то чувствах..." Усмешка сама появляется на лице Минхо. "Даже если она и вызывает какие-то эмоции, — признаётся он себе. Наконец. Впервые за всё время. — Я не должен окунаться в омут с головой." Он сжимает сигарету так, что она ломается. Табак рассыпается по пальцам, остывший пепел падает вниз, на асфальт, который виднеется где-то далеко. «Это глупо, — думает он. — Она целуется с другим, с которым ей хорошо. Она не доверяет мне. Она не считает нужным советоваться. Она готова идти одна к психу, лишь бы не просить о помощи. Даже если испугалась. Разве не страшнее пострадать от какой-то ублюдка, чем лишиться рейтинга?" Он выбрасывает окурок. Тот падает вниз, исчезает пролетая несколько этажей. "А я... я лезу в драку, как мальчишка. Бегаю за ней везде, что бы не дай бог никто больше не тронул её. Рискую карьерой. Ради кого? Казалось ради сокомандницы..." Остальную часть мысли он даже у себя в голове не озвучил. Что в какой-то момент стал приглядывать за ней как за девушкой, а не сокомандницей... и даже не подругой. "Нам не по пути, — решает он. — Я лидер. Она — участница. Я должен думать о команде. О ней — как о части команды. Всё остальное — лишнее. Опасное. Разрушительное" Он почти верил в это. Почти. Но браслет на запястье, чёрный нефрит, который она подарила ему в тот день, когда вернулась из Китая, вдруг становится тяжелее. Он чувствует его вес. Тот самый, который он почти не замечал все эти дни. А сейчас замечает. Сейчас он давит на кожу, врезается в запястье, напоминает о себе. "Надо снять, — думает он. — Буду по праздникам носить" Он стоит на балконе долго. Так долго, что солнце уже светило прямо в глаза. Город просыпается. Где-то вдалеке сигналит машина. Кто-то кричит на китайском. Кто-то выгуливает собаку или спешит на работу. Минхо смотрит на небо и чувствует, как внутри медленно остывает злость. Не уходит — остывает. Превращается в пепел. Как та сигарета, которую он выкурил полчаса назад.