Шорох

      Раскат грома оглушил их обоих – тяжелый, страшный, словно раскололась земля. Первые крупные, холодные капли упали на пыльную землю, заставили Антареса поежиться – одна из них угодила ему за шиворот, еще несколько – на голые руки и ноги.       – Как ощущения, Просперо? Леденящий холод ужасного проклятья фей уже достиг твоего сердца? – мрачно спросил он у девушки, выпрямляясь и беря Орфея под мышки, чтобы осторожно приподнять. Темноволосая голова безжизненно повисла, несколько капель крови Антареса на щеке и шее казались почти черными. Порыв ветра швырнул в них песком, заставляя зажмуриться на мгновение. Когда Антарес вновь открыл глаза, Просперо с отрешенным лицом держала двумя пальцами свой сломанный пополам смартфон. Гибкий экран-раскладушка треснул, и совершенно точно уже не заработает никогда. Антарес мстительно усмехнулся. Никаких колоколов больше. Никаких сраных колоколов.       – Убери свои обереги и помоги мне занести его в замок, сейчас польет, – перекрикивая новый удар грома, приказал Антарес. Стало совсем темно, только бледные молнии вспыхивали в низком небе одна за другой. Как будто начинался конец света.       – Что делает эта штука? – Просперо коснулась ожерелья на своей шее кончиками пальцев, а затем попыталась сорвать его, но, разумеется, безуспешно, – заставляет выполнять ваши приказы? Что-то я не ощущаю желания.       – Нет, не это, – их взгляды встретились. Просперо хмурила брови, Антарес усмехался. – Я должна его убить, а не тащить в замок. И тебя, видимо, тоже. Ты мешаешь. Но пока я не узнаю, что это за штука и что она делает... я не могу...       – Ты не можешь без своего арбалета и колоколов, – ядовито подсказал Антарес. Он подтащил Орфея к дверям замка, укладывая возле огромной и уродливой каменной горгульи, чтобы хоть как-то уберечь от дождя, который в следующую минуту хлынул сплошной стеной. Когда ледяные струи воды должны были неминуемо обрушиться на Орфея, случилось чудо: горгулья развернула одно из сложенных крыльев, бережно прикрывая своего бесчувственного хозяина.       Антарес и Просперо, разумеется, остались под дождем и за несколько мгновений промокли до нитки.       – Ну вот, смотри, это все из-за тебя! – воскликнул Антарес, – снимай свои чары, или Доль снимет их сам, и я оставлю тебя на улице, в проклятом ожерелье, которое превратит твои мозги в фарш через несколько часов!       – Чертовы феи! – ругаясь, Просперо вбежала в замок и скрылась за дверью. Она выглянула спустя несколько секунд:       – Можешь войти, – разрешила девушка, складывая руки на груди. Затащить Орфея внутрь она так и не помогла. Антарес справился сам, донес друга до дивана, уложил, укрыл пледом и сел рядом. И что ему теперь делать? Орфей так и не очнулся. Просперо, вся мокрая, стояла, неотрывно глядя на бледное лицо принца.       Антарес знал, о чем она думает.       Он красивый. Очень красивый. Без гламора, с заостренными ушами, выглядывающими из беспорядочно рассыпанных черных локонов. С тенью от длинных ресниц на щеках, чуть приоткрытыми губами, за которыми поблескивали острые белые зубы. Такой беззащитный, что это выглядит почти чувственно. Как никогда похожий на спящего Оберона.       Чары начали действовать.       – Он так похож на своего отца... – прошептала Просперо. Конечно, она заметила сходство.       – Ты подняла руку на самое волшебное создание на этом куске карты, – холодно произнес Антарес, невольно подражая манере говорить самого Орфея, – кто заплатил тебе за такое святотатство? Орфей не делал ничего плохого, никогда. Он – Провожающий в холмы, у него флейта светлой богини Дану, как ты могла даже подумать его убить? Это тебе не принц Мордред или принцесса Моргана, которые в сезон охоты кромсают людей сотнями! А сезон охоты у них круглый год, просто не весь год они могут попасть в ваш мир, и скажите за это спасибо!       – Не только я осмелилась поднять на него руку, ты кое-что пропустил, верный слуга принца, – губы Просперо изогнулись в недоброй усмешке, а ее взгляд скользнул в сторону волшебных ворот, прикрытых двумя резными створками. Но сами двери в Фаерию были распахнуты настежь. Антарес знал это так же точно, как собственное имя. Золотой свет лежал на полу широкой полосой, по нему бежали зеленые быстрые блики.       Рядом были свалены небрежной кучей несколько мертвых тел. В них торчали железные арбалетные болты, исписанные рунами, и сейчас ярко светящимися в полумраке. Все убитые, без исключения, были фейри. Их остывшая кровь пропитала вытертые старые ковры, они хлюпали под ногами, когда Антарес приблизился с брезгливой осторожностью. Пахло железом, медом, сладостью трав Фаерии и бойней.       – Я не его слуга.       – Когда я пришла, они уже были здесь. Прошли через ворота с той стороны и поджидали вас. Под звук колоколов они катались по полу замка, пока я стреляла. Одного мне удалось допросить, и он сказал, что их послали за головой принца Орфея Мордерд и Моргана, адские близнецы. За то, что он проклял Оберона, – закончила Просперо, – и это не единственные убийцы. Будут еще. А ты сломал мой телефон, без которого мне вряд ли удастся сражаться так же эффективно.       – Старая мелодия колоколов, да? Та, которая звучала пару тысяч лет назад. Сейчас она изменилась, и уже не действует настолько убийственно на волшебный народ. Но вы, племя Мерлина, знаете ту самую. Тебя тоже наняли Мордред и Моргана, ведьма?       Просперо медленно кивнула.       – Я так и думал. Неблагой двор ничем не брезгует. Впрочем, как и Благой...       Антарес потыкал ногой одно из тел. Мертвее не бывает.       – Эта мелодия может убить самых старых, самых могущественных фейри. Но для полукровок типа тебя, да еще из Благого двора, она, к сожалению, практически безвредна.       – Это ты называешь, безвредна? – скривился Антарес, весь заляпанный кровью из собственного носа, – голова до сих пор раскалывается. А Орфей... он... если ты убила его, ты не выйдешь живой из Доль. Я об этом позабочусь, поняла?       Он еще раз пнул мертвеца и направился к дивану быстрыми шагами.       Орфей открыл глаза. Странно, весь замок наполняла белая дымка, легкий полупрозрачный туман. Возле ворот в Фаерию он окрашивался розоватым и золотым с фиолетовыми яркими искрами. Орфей лежал на диване, один, в звенящей пустоте, слыша в ушах далекий прибой. Это был единственный звук, кроме биения его собственного сердца. Медленно... так медленно, как бывает только в жаркие дневные часы, когда кровь густеет, как патока и ты едва можешь пошевелиться, лежа в своей прохладной постели, в дальних комнатах замка, чувствуя, как по небу двигается огромный звездный огонь, испепеляющий костер.       Солнце человеческого мира не такое, как звезда, освещающая Фаерию. Там, дома, он никогда не чувствовал этой свинцовой давящей тяжести на сердце, когда оно поднималось в самый зенит и выжигало землю, отражалось от морских волн слепящими белыми лучами. Жестокая, жестокая и чужая звезда. Ничего общего с ласковым светилом, озаряющим волшебную страну своими теплыми лучами, с лиловыми долгими вечерами и золотыми утрами, с полднем, окутывающим тебя мягко, как утешающий сон.       И этот свет... и этот туман, сотканный не только из рассеянной в воздухе воды, но и из магии. Свет Фаерии! Орфей осторожно сел на диване и протянул руку. За его пальцами в тумане остался белый мерцающий след, повторяющий траекторию их движения в воздухе. Он спит... в реальности такого произойти не могло, в реальности сейчас ночь, бушует чудовищный шторм, электричество и интернет отрубились, и Антарес, неприкаянный, бродит по замку с фонарем, в котором медленно оплывают три толстых черных свечи. Он уже посадил телефон, и теперь ищет, что бы ему украсть, попутно разглядывая темные лица старых злых королей Фаерии на полуразрушенных портретах. Не кради ничего, Антарес, безмолвно говорят ему старые короли. Он поймает тебя за руку. Но Антарес все равно кладет в карман симпатичную маленькую статуэтку, изображающую беспечную юную пастушку и ее пушистую овечку.       Но ведь было что-то еще... Орфей нахмурился, пытаясь вспомнить. Что-то плохое. Что-то очень плохое случилось перед тем, как он здесь оказался. Чужие печати на дверях замка. И ужасный звук, который ревел в каждой клетке его тела, звук, который не слышался, а скорее чувствовался, потому, что он вызывал такую боль, что Орфей потерял сознание меньше, чем через минуту. Что это был за проклятый звук? Он казался таким знакомым.       Да это же колокола. Боги! Это были колокола!       Старая, очень старая мелодия, зловещее рычание освященного бронзового горла, современные так не звучат! Он не слышал ее уже тысячу лет, если не больше. Кошмар! Это означало, что охотники пришли не за Антаресом, а за его собственной шкурой. На молодняк младше тысячи лет и полукровок колокола не действуют так убийственно, как на высокородных старших фейри.       Чем больше сила, тем выше будет урон.       Орфей начал кое-что понимать, и это понимание ему не нравилось.       Он огляделся: туман немного рассеялся, и теперь можно было рассмотреть, как изменился замок. Это был Доль три тысячи лет назад, роскошный и элегантный, резиденция самого Оберона, бессмертного короля Фаерии. Ноги Орфея утопали в густом ворсе алого ковра, на выбеленных стенах повсюду – тончайшей работы фрески в травянисто-зеленых, кобальтово-синих и нежных алых оттенках, густо инкрустированные золотом и серебром. Над его головой висела многоярусная хрустальная люстра с тяжелыми и сверкающими золотыми подвесами.       Если ее зажечь, она будет гореть как тысяча солнечных зайчиков. Пальмы, монстеры и другие буйные южные цветы в кадках из чистого золота или выточенных из целых глыб агата, лунного камня, сердолика и аметиста. И зеркала. Множество зеркал в тяжелых рамах, висящих на стенах и стоящих отдельно на широких причудливых лапах, отдаленно напоминающих звериные или птичьи.       Всего здесь было слишком, именно так, как любил Оберон.       Когда Орфей поднялся с дивана, он услышал нежную, переливающуюся мелодию арфы, хотя самой арфы видно не было – но музыка доносилась откуда–то из дальнего алькова, наверное, там она и стояла, и сверкающие струны двигались сами по себе, изливая эти прекрасные, чарующие звуки. И, хотя сейчас слова не звучали, он знал эту песню. В ней пелось о том, как странники возвращаются домой после долгих лет в далекой, чужой земле. Он был в Фаерии, никаких сомнений.       Те колокола, подумал Орфей. Кажется, они убили его.       Время потеряло всякий смысл. Он бродил по замку, открывая все новые и новые комнаты, богато украшенные и пустые. В некоторых были накрыты столы, они ломились от изысканных деликатесов: свежие полупрозрачные фрукты, истекающие соком; жареные птички и яблоки в карамели; крошечные тарталетки с засахаренными орехами; медом и цветочными лепестками; бутыли с драгоценным вином всех оттенков и густыми белыми сливками, от которых фейри, как известно, пьянеют еще сильнее, чем от самого крепкого алкоголя. Золотые кубки, ждущие, что их наполнят.       Однако Орфей не чувствовал ни голода, ни жажды.       Он шел дальше, хотя временами ему хотелось ощутить, как тает на языке медовый десерт, запитый глотком сливок. Но он боялся, что если попробует, то заплачет. Он и так едва сдерживал слезы с тех самых пор, как понял, что это – Фаерия. Он вернулся домой! На три тысячи лет назад, где никого нет, кроме него, потому что колокола разорвали ему сердце на множество кусочков. Но, может быть, ему попробовать что-нибудь из предложенного? Он ведь не человек, еда в стране фей не опасна для него. Тем более, если он мертв. А он мертв, мертв, как камень.       Орфей налил себе полный кубок сливок и поднес к губам, чтобы сделать глоток, как вдруг увидел сидящего на столе, прямо на серебряном подносе, белого котяру. В зубах у него висела едва живая крыса.       – Почему ты здесь? – не открывая рта, сварливо спросил его Шорох, а это был именно он, – да еще и ведешь себя так, будто это угощение предназначено тебе. Тебе нужно уходить отсюда немедленно. Песок падает.       На столе, среди блюд, кубков и цветов в вазах, стояли изящные песочные часы, оправленные ажурной золотой сканью, невесомой как паутинка. Белый песок в них бежал тонкой быстрой струйкой, но как будто не убавлялся. Часы отсчитывали чье–то бессмертное время. Может, его время? Тогда почему котяра сказал... Ах да, песка, и правда, было как-то маловато, но чего ожидать от времени, сыплющегося в никуда вот уже несколько тысяч лет, как холодный осенний дождь. Старая как мир страшилка о том, что нужно покинуть страну фей до того, как упадет последняя песчинка, или зайдет солнце, с ним это не сработает.       – Не командуй в моем замке, – парировал Орфей, – это я могу спросить, что ты здесь делаешь, и почему одна из моих крыс свисает из твоего рта.       – Здесь это не твой замок, и это не твоя крыса.       – А чей же? И чья это крыса по-твоему? Маркиза Карабаса?       – Короля Оберона, – ответил Шорох, – ты знаешь.       – Что ж, ладно. Но я его сын, так что я имею полное право тут находиться, и все-таки выпью, – мстительно сказал Орфей, делая крупный глоток из кубка, – за здоровье моего драгоценного от... – он не договорил. Язык онемел, словно он выпил нечто температуры космического пространства, а онемение и лед полились дальше, в гортань и в пищевод. Там жидкость вспыхнула как пламя. Он закашлялся.       – Забыл, каково это на вкус, да? Жирные, свежие сливки три тысячи лет тому назад, – спросил его Шорох, – прости, не могу похлопать тебя по спине, у меня лапки.       – Все нормально, – прохрипел, пытаясь отдышаться. Во рту – неотвязный цветочный привкус, холод и огонь одновременно.       Антарес подошел к дивану в тот момент, когда бесчувственный Орфей рассыпался лиловыми и белыми искорками. Только что был здесь – и даже дышал иногда, и вот его не стало, только сверкающая пыль облачком в воздухе и на мягкой обивке с лаконичными цветами в стиле Уильяма Морриса. Осталась только флейта Оберона, лежала на диване, как ни в чем не бывало.       – В смысле? Как так? Ты правда умер? Ты не мог вот так умереть! – воскликнул Антарес, неверяще хлопая по дивану и поднимая тучи тающих искр. Флейту он все еще не осмелился трогать. Наверное, это была единственная вещь здесь, которую он еще не пытался стянуть. Потом. Он подумает о случившемся, и будет оплакивать Орфея потом, сейчас нужно было кое-что сделать по-быстрому. Антарес в черном гневе обернулся к Просперо. Радужки залило яркое тяжелое золото, они вспыхнули, а зрачки сузились, превращаясь в тонкие штрихи.       – Ты... я предупреждал тебя, мать твою! – Процедил он с такой угрозой, что девушка, не раздумывая, бросилась бежать к дверям замка. К тем, что вели на улицу, хотя ближе были те, которые открывались в Фаерию.       – ДОЛЬ! Она убила Орфея! – выкрикнул Антарес что было силы, указывая пальцем на Просперо, и в ответ замок содрогнулся от вершин башен до самого основания в холодной глубине скалы. За окнами небо разорвала ветвистая белая молния, а за ней, почти без перерыва, последовал громовой раскат. Гроза была прямо над замком. Антарес своими глазами увидел, как нечто невидимое сдирает с охотницы слой за слоем ее защиту, и услышал зловещий свист разрезаемого воздуха. Инстинктивно ему захотелось пригнуться или упасть на пол, но он понимал, что ему этот звук не несет никакой угрозы. Что бы это ни летело, оно минует его, если он не будет совершать резких движений.       Девушка не успела добежать до дверей.       Вылетевшие из кухни золотые вилки и ножи с золотыми рукоятками, пролетев мимо него, воткнулись ей в спину, в горло, в ноги, один перебил запястье. Тесак, которым Орфей разделывал туши – Антарес не хотел знать, чьи, – с влажным хрустом разрубил ей затылок. Упав на колени, Просперо кашлянула – ужасный булькающий звук, изо рта у нее полилась кровь, а затем она упала на ковер лицом вниз, вздрагивая в предсмертной агонии.        – Шикарно, просто охереть, – пробормотал Антарес, в мгновение ока оставшийся совершенно один в компании приблизительно десятка трупов, флейты короля и всего столового набора Орфея, торчащего из Просперо, – и что мне теперь делать?       Неужели Орфея больше нет? Они были знакомы семь сотен лет. Антарес вспомнил разгневанное лицо друга, каждый раз, когда он видел его на пороге своего замка, ведь Антарес всегда приводил с собой неприятности и приключения, которых Орфей не хотел. Но Антарес продолжал приходить, и даже платил за проход в Фаерию, хотя мог бесплатно пройти через Стоунхендж или Бру-на-Бойн. Он и сам не знал, почему это делает, но если случался год, когда он не видел хмурого лица Орфея, то ему казалось, что он потерял что–то важное. Как когда Орфей исчез на пару столетий, заблудившись где–то на пустошах. Кажется, он пытался попасть в Фаерию, но раз за разом возвращался в землю изгнанников и проклятых. Впрочем, в этом он никогда не признается. Сколько тысяч лет прошло для него там, где нет времени?       Вот они с Орфеем пьют кофе в западной башне, самой разрушенной из всех. Узловатое, с верхушкой, отбитой молнией, искривленное дерево растет возле одной из ее стен, оплетая ее корнями. Оно кажется Антаресу таким старым и неухоженным. Это вишня. Ничья рука не касалась ее с заботой и любовью, а почвы здесь слишком мало, чтобы расти, но она все равно выросла. Наверное, это потому, что Доль волшебный. Антарес коснулся дерева, и оно расцвело – множество розовых бутонов. Запоздало, в неурочное время. Налетел ветер, и один лепесток угодил Орфею прямо в немытую кофейную чашку. Он вытащил его двумя пальцами, снова позволил ветру подхватить и унести в сторону ослепительно-синей морской глади.       Шли часы. Бушевала гроза, и никто не приходил. Орфей не появлялся. Доль не разваливался, а должен был после смерти своего хозяина. Возможно, магия подержится еще какое-то время.       Антарес ударил стоящую на столе вазу с кермеком, она отлетела к стене и разбилась: – Ты же говорил, что всемогущий! А потом сдох! Лжец! – выкрикнул в сердцах в пустоту.