Бал

      Мелодия арфы стала громче, лилась так навязчиво, что казалась патокой, залепляющей уши. Сладостная, липкая, пленительная. Сердце дало перебой, затем еще один, Орфей прижал к нему ладонь и невольно кинул взгляд на часы. Может, не стоило так беспечно себя вести, ведь, кто знает, что это за место и не опасно ли оно даже для фейри? Таких мест в Фаерии хватает, где можно умереть ни за грош. Но он так привык чувствовать собственную непобедимость. Просто нужно было отходить от Доль хоть иногда. Но уязвимость не нравилась Орфею.       Песок в часах сыпался и сыпался. И вместе с тем словно прилип к прозрачной верхней чашке, и при этом его не прибавлялось и внизу. Разве он был алого цвета? Крошечные гранатовые зерна. Одно, два, три, четыре, тысяча. С этими часами точно что-то не так. Отсчитывают вечность.       Шорох отгрыз крысе голову и доедал ее, прижав лапой смятое тельце. Кровь текла по столу, капая на пол. Кап. Кап. Кап. Ш-ш-ш, течет чья-то жизнь из одной чашки в другую. Может, его?       В глазах Орфея все дрожало и плыло, ему пришлось опереться о стол обеими руками. Он допил сливки и теперь чувствовал, что бесповоротно, отвратительно, восхитительно пьян. Тело не слушалось его, пальцы казались мягкими и чужими, внутри распухал ком из розовой сладкой ваты, а на губах расползалась глупая, счастливая улыбка.       Арфа издала полувздох-полустон и смолкла. Ее сменил тихий перезвон, словно ветер в саду тронул привязанные к веткам хрустальные и серебряные колокольчики. И снова – арфа, тот же пленительный и вместе с тем апатичный ритм, как будто музыкант заколдован и играет так уже много часов, с каждой минутой приближаясь к счастливой, сладостной смерти, в которую он войдет, как в теплые морские волны под звездным светом и тогда музыка, наконец, смолкнет.       Орфей с удивлением заметил кружащиеся по залу пары. В полумасках, пышно разряженные в бархат, золото и шелк. Стрекозиные стеклянистые крылья и крылья ночных мотыльков Неблагого двора.  Разве они были здесь несколько минут назад? Минут ли? Орфей понял, что потерял счет времени, а еще эти часы, которые совершенно точно прокляты и показывают что–то совсем не то. Наваждение. Он заморгал, но оно и не подумало слететь с темных ресниц зачарованной сверкающей пылью.       – Видишь, я же говорил, чтобы ты не пил так много, высочество, – назидательно произнес Шорох, умывая окровавленную белую мордочку. Орфей в недоумении уставился на целый ряд пустых кубков, внутри которых осталась белая каемка сливок. Он ведь выпил только один, не правда ли? Откуда здесь эти шесть... или двенадцать... в глазах предательски двоилось. Ведь один же? Но разве он мог быть так пьян с одного кубка сливок, как бы наркотически они не действовали на фей?       Пусть будет шесть. Да, шесть. Наверное.       Когда Орфей наконец отклеил остекленелый взгляд от кубков, отчаявшись их подсчитать, он увидел Оберона.       Король Неблагого двора с тенью чеширской улыбки на губах проплыл мимо него в танце, обнимая за талию незнакомку в платье, сотканном из звездного луча и тумана, поднимающегося в полночь над гладью давно покинутого, заросшего ряской пруда. Мелькнули алые пятна на королевских длинных крыльях, достигающих своими кончиками пола, и серая опушка вокруг горла, на которую ниспадали завитые в дерзкие локоны иссиня–черные волосы, увенчанные золотой короной из переплетения зубчатых листьев остролиста. У него были темные миндалевидные фасетчатые глаза мотылька, лишенные зрачков и выражения, брови вразлет, острые скулы, подбородок и бледные полные губы, прикрывающие частокол белых полупрозрачных клыков.       Но кто была эта девушка в его объятиях?       Она казалась Орфею человеком. Но в ней было нечто и от феи, настолько трудноуловимое, призрачное, что казалось вымыслом, пустой грезой. Кто она? Как она сюда попала? Ночной свет упал на ее обнаженную шею, смуглую и покрытую вязью сложной татуировки. Эта татуировка показалась Орфею знакомой. Кровь Мерлина... Так вот что это такое, чем от нее так сладостно пахнет. Аромат волшебства, живого, неистового и горячего, не то, что льдистая, сокрушительная и гиблая магия, которой тянет от Оберона. Когда он идет по земле, наступает зима. Так эта девушка – ведьма из рода Мерлина?       Но еще более знакомой показалась Орфею широкая цепь из плоских золотых плашек, плотно охватывающая ее точеное горло. Это же проклятое ожерелье! Заставляет любить то, что презираешь! Орфей схватился за собственную шею, но ожерелья на ней не было. Что? Как такое могло произойти? Он ведь никогда бы не надел такую вещь на человека, во всяком случае, не ради того, чтобы понравиться ему... это так низко даже для Неблагого двора, а, впрочем, наверное, это все же исключительно его мнение. Грязные трюки были расхожей монетой в обоих дворах. Вот и Оберон смотрел на ожерелье на шее своей партнерши с тенью брезгливого веселья. Но держал он ее нежно, как любовник, Орфей видел изящную руку с черными когтями, обвивающую ее талию.       Итак, это какой-то из бесконечных нелюдских балов, на которых он никогда не желал присутствовать. Даже околдованная хорошенькая ведьмочка нашлась. Слишком красива для Оберона. Разве он не предпочитал уродливых – и могущественных – тварей? Видимо, ближе к полуночи ее съедят.       Оберон продолжал кружиться по залу невесомой лунной тенью, но Орфей постоянно чувствовал на себе его холодный взгляд, он пригвождал к месту, словно огромная железная булавка. Впрочем, и без того было тяжело на это смотреть. Я ведь проклял тебя, думал Орфей. Проклял множество раз, тысячу раз, я сделал это, чтобы посмотреть, как ты подыхаешь. Я не просил тебя любить меня, ведь на это ты не способен, даже если тебя всего заковать в зачарованную золотую цепь, заставляющую что-то чувствовать. Только не это сердце, сердце имаго.       Но ты мог бы притвориться. Даже нет, не так. Мог бы не изгонять меня. Этого было бы достаточно.       Или нет?       Орфей в ярости сбросил со стола все пустые кубки, шесть или двенадцать, и пошатывающейся походкой направился к Оберону. Что он собирался сделать? Выбить из него дерьмо, как говорят люди. Точно. Выбить из ублюдка все чертово дерьмо.       – С дороги, – прошипел он, отталкивая очередную пару танцующих. Только что Оберон был совсем рядом, и снова ускользнул, неуловимый, как тень луны на поверхности пруда. Гиблого пруда. Вот что он такое. Он даже не человек, не существо, а воплощенная старая магия. Обсидиановое матовое зеркало, ничего не отражает. Рябь на воде. Каждый раз, пытаясь поймать его, Орфей обнаруживал, что тонет. Музыка смыкалась поверх его головы, он задыхался, не в силах исторгнуть из онемелого горла слова, разрушающие чужие чары.       – Время истекает, – издалека долетел голос Шороха. Но теперь этот голос как будто бы слетал с губ короля фей. В нем проступили холодные безжизненные интонации, появился нежный серебряный перелив. Фатальность.       – Берегись, дитя, здесь у тебя нет власти. Это чужая земля.       Как будто десятки лет в анабиозе. Пространство и время слились в тяжелую темную воду, сквозь которую он шел, по самому дну, куда не достигает никакой свет. Но разве и он не порождение мрака и зимы? Так оно и было.       Запрокинув голову, Орфей стоял посреди зала, под куполом из аметистового стекла. Еще выше, зловещей острой тенью, в небо возносились шпили башен, тянули когти к золотой дольке подрастающей луны. Чтобы сожрать ее.       Флейта. Флейта богини, где же она? Если сыграть на ней, проклятое наваждение рассыплется.       Орфей шарил по карманам с холодом в сердце. Пропала! Флейта пропала! Не может быть! С тех самых пор, как получил ее, он никогда с ней не расставался и не представлял, что теперь с ним будет. До того, как флейта попала к нему, он был совсем другим, и ничего не помнил о том ужасном времени. Пожалуйста! Только не это! Найдись!       Опустившись на колени, Орфей провел ладонями по холодному мраморному полу, надеясь, что обронил флейту совсем рядом, и она сейчас подвернется под его дрожащие пальцы. Ничего. Только бесконечные ноги танцующих. Впрочем, никто из них не осмеливался приблизиться к нему, ползающему туда-сюда в отчаянных поисках флейты.       – Что–то потерял? – нежный, музыкальный голос Оберона прозвучал совсем рядом. Орфей быстро вскочил на ноги. Девушка, с которой только что танцевал король, уже кружилась с кем-то другим. Она выглядела едва живой, бледной, почти бездыханной, как увядший цветок, лежала в чужих равнодушно–ласковых, умелых руках, словно прошло уже несколько ночей, и все это время она танцевала без перерыва и ничего не пила и не ела. Орфей видел взблески тяжелого золотого полотна проклятой цепи на тонких ключицах и густую тень возле закрытых глаз.       Оберон отследил его взгляд:       – Это Просперо, дочь клана Мерлина. Она явилась в Доль убить тебя мелодией церковных колоколов. И ей это даже удалось, между нами говоря. Ты уже много веков, как мертв. Ах, впрочем, и она тоже. Все мы мертвы, целую вечность. Хочешь потанцевать с нами? Или так и будешь стоять, как не родной. Я сыграю тебе. Танцуй, дитя мое, танцуй, изгнанник, проклятый принц, танцуй, убийца! Я так хочу, – он притопнул ногой, обутой в легкую черную туфлю. Опасный прищур нечеловеческих, неподвижных глаз. В его руках белела острой кромкой костяная флейта. Флейта богини. Так вот куда она делась.       Зловещим изящным жестом Оберон приложил флейту к губам. Недостойному она могла разрезать рот до крови, вспороть горло, но в его руках издала первую атональную, восхитительную трель, трель не из этого мира, одновременно похожую на стрекот цикады, нежную колыбельную и вечный вздох сверкающих океанских волн под весенним ливнем. В ответ на нее изнутри поднималась могущественная жаркая волна. Бессердечный король играл так, словно умел любить горячо и преданно, и все внутри отзывалось на этот сокрушительный призыв.       Я люблю тебя, пела ему флейта. Я всегда любил тебя. Любил больше жизни, дитя. И ты должен любить меня. Танцуй, танцуй, танцуй! Твое изгнание было ужасной ошибкой, но теперь ты вновь дома, навсегда. Сегодня я тебя короную, когда ты склонишь голову под венец принца Фаерии и Неблагого двора.       И Орфею пришлось танцевать. Ноги сами понесли его по залу, он окунулся в чужой сладостный шепот, вздохи, почувствовал на своем теле горячие ладони.       Он обнимал чьи-то гибкие тела, едва осознавая, кого именно он держит в руках. Шелк платьев, алебастровая кожа, полумаски, улыбающиеся алые губы, хрустальный смех. Головокружение. Знакомые созвездия над головой вращаются то быстрее, то медленнее, вызывая дереализацию. Музыка льется сверху неумолимым ночным дождем. Широко раскрытые и ничего не видящие глаза той девушки. Просперо. Теперь он оказался в паре с ней.       Орфей коснулся горячих звеньев цепи на ее горле. Она отрицательно покачала головой, околдованная, потянулась к нему, чтобы поцеловать, и он не успел увернуться. Не захотел успеть. И тут же содрогнулся от мысли, что едва ли не каждый в этом зале целовал ее бесчувственный рот забавы ради. Наверняка и Оберон. Мысль о косвенном поцелуе с ним отрезвила Орфея настолько, что он оттолкнул Просперо и вновь сделал попытку добраться до центра зала. А там уже сделать то, что планировал с самого начала.       Да. Он выбьет из Оберона все дерьмо. Хватит с него этих чар.       Столкнув со своей дороги еще кого-то, Орфей подлетел к королю, беспечно наигрывающему на флейте. Он почти добежал, почти схватил рукав его синего камзола, распахнутого, обнажающего скульптурный торс в черной полупрозрачной сетке и изысканной золотой портупее; увидел прилипший к щеке черный локон и пронзительные глаза насекомого, но затем расстояние вернулось, словно зал был бесконечным. Орфей снова побежал. И снова, и снова, но с каждой попыткой Оберон удалялся от него. Наконец, совсем обессилев, он запнулся, схватился за край стола, но не удержался и упал, чувствуя себя пьяным, проигравшим и очень несчастным.       В миллионе километров от него, в двух шагах, Оберон продолжал играть ему, разбивая сердце холодной, бесчеловечной нежностью фейри. Я люблю тебя, люблю тебя, убью тебя, убью тебя, ненавижу тебя, короную тебя железной короной, и она будет раскалена добела. Короную тебя венцом из остролиста, вплету лунный луч в твои волосы, и ты будешь править вечно рядом со мной. О, я люблю тебя, люблю, дитя, иди ко мне, я сожру тебя, сделаю это медленно, тебе понравится.       Орфей чувствовал себя таким измотанным, что едва реагировал на этот страстный призыв чудовища. Он взял со стола полный кубок сливок и влил в себя, жадно проглатывая холодный белый огонь.       – Долго ты намереваешься гоняться за ним? – Шорох сидел рядом. Он уже умылся, белая мордочка была слегка влажной, но не окровавленной.       – Он тебя дразнит. Не поддавайся, просто уходи как можно скорее. Ты убил его, так зачем теперь оглядываешься, не позовет ли он тебя к себе? Позовет, конечно. Идя на его голос, ты сгинешь. Если не можешь идти, уползай отсюда. Думаешь, я пошутил?       – За кого ты меня принимаешь? – возмутился Орфей, услышавший только «если не можешь идти, уползай», – я отберу у него флейту и засуну ее ему в глотку, посмотрим, как тогда он сможет сыграть.       Тем не менее, подняться ему не удалось, несмотря на все усилия. Край стола уворачивался от ослабевших пальцев. Оберон подошел совсем близко. Стоял над ним черной тенью на фоне лавандового слабо мерцающего купола. Его крылья закрыли Орфею обзор, тень от них легла на его бледное лицо. Он продолжал играть, но что-то было не так. Нечто в мелодии изменилось, появился надлом.       Не может этого быть, подумал Орфей. Не может быть. С уголка губ Оберона струилась темная в лунном свете кровь. Несколько капель уже упало на пол. Флейта разрезала ему рот, но он продолжил играть на ней, и играл до тех пор, пока, не в силах терпеть ужасную боль, не перестал, а затем бросил флейту вниз, на пол, надеясь разбить на куски, но она попала прямо в ладонь Орфея, пятная ее кровью. Чувствуя на глазах слезы постыдной благодарности, жгучего облегчения, разбитой надежды, Орфей прижал флейту к груди.       – Как и тогда, – прошептал Оберон, не веря, что это случилось с ним, – будь ты проклят, ублюдок! Чем ты лучше меня? Ты слабый, ничтожный получеловечишка, ты недостоин моей короны!       О да, будь я проклят и недостоин. Ничего другого я и не ожидал от тебя, Оберон.       – Мой черед, – прошептал он, – мой черед, папа. Что бы мне с тобой сотворить? Заставить тебя танцевать в раскаленных железных башмаках, было бы недостаточно. Нет. Это будет кое-что другое, похуже.       Орфей брезгливым жестом стер с флейты кровь Оберона и поднес ее к губам с неумолимой жестокой усмешкой.       Король отступил на шаг. Неужели... он испугался? В фасетчатых глазах мотылька ничего не прочесть, окровавленные губы плотно сжаты. Боль. Ему больно, но не только от того, что флейта поранила его. Гораздо больнее быть отвергнутым богиней. Снова.       Но богиня никогда не позволит использовать свою флейту для причинения зла. Можно быть злым, состоять из мглы, но играть ты должен только для того, чтобы сотворить свет. Обычно Орфей играл, ничего не прося, в кромешном отчаянии воздвигая стены золотой клетки для своей собственной сущности. Для мглы, старой сокрушительной магии. Он не использовал флейту, чтобы проклясть Оберона, справился сам. И Доль он не стал разрушать, хоть эта мелодия и застряла в его флейте давным-давно и только и ждала, чтобы ее сыграли. Не ради разрушения, нет. Ради свободы.       Но кое-что он все-таки мог сделать. Кое-что действительно ужасное, но бесконечно доброе.       – Я ухожу, – сказал он Оберону. Оставляю тебя, бросаю тебя, как бросила тебя богиня, потому что ты тупой, бессердечный, злобный монстр.       – И забираю ее с собой. Воскрешаю ее и себя.       Он протянул руку в сторону танцующих, и Просперо упала ему в объятия, бесчувственная и совсем бледная, прекрасная в платье из звездного света и ночного тумана. В этот момент флейта тихо запела в руках Орфея, и с первым звуком он и Просперо постепенно начали таять, и вскоре исчезли бесследно под гневным и отчаянным взглядом мертвого короля.