Семьсот лет назад в яблоневом саду

      Коридор снова вильнул, сворачивая под непрямым углом, и Антарес испустил обреченный вздох. Почему, ну почему Доль не пускает его? Он ведь не специально нарушил приказ в этот раз. Побежал за глупой девчонкой, и теперь они оба заблудились.       У Антареса было поганенькое предчувствие, что не столько в пространстве, сколько во времени. Они будто шли тем же коридором, но пять минут назад, полчаса назад, день назад, месяц назад, сто лет назад. Пепел под ногами сменяли ковры, голый камень, снова ковры и снова пепел. Щерились подобиями улыбок темные портреты в старых золоченых рамах. Горели факелы, не горели факелы, светились странные вкрапления кристаллов прямо в стенах, образующих футуристические зеленые и белые линии, словно замок стал космическим кораблем, несущимся сквозь холодную бездну к далекой планете. Шаг за шагом раскручивалась огромная спираль, ведущая их отсюда, в великое иное.       Доль изменится, сказал Орфей.       Доль изменится.       В своем замке я повелеваю даже временем.       Я растасую целые эпохи как колоду Таро, снова.       Пласт за пластом, столетие за столетием, эра за эрой. За миллион лет, за миллиард лет, когда здешний вулкан еще извергался, мыс исходил дымом и огнем, а океанские волны были раскаленной лавой. Однажды в нее свалился динозавр, и его не стало.       Ходи осторожно, Антарес.       Ходи осторожно.       В следующем коридоре они наткнулись на пыльный скелет в старинных рыцарских доспехах. Он сидел у стены, свесив голову на грудь. Рядом валялся покрытый ржавчиной меч. Пришел за головой хозяина замка, но сражения не было. Орфей не сражается в большинстве случаев. Он убивает иначе. Даже не прикасаясь.       – Я думаю, мы попали в его ловушку, – увидев рыцаря, наконец, признался Антарес, – Орфей активировал защиту Доль, а это страшно. Сейчас мы идем не сквозь пространство, а сквозь время. Ты умрешь от старости, пока мы здесь блуждаем, если он нас не вытащит. Нет. Я проголодаюсь и съем тебя раньше.       – Что ты несешь! Так я тебе и позволила меня сожрать!       – Странно. Может, я уже голодный? Пахнет яблоками и булочками, – потянул носом полуфейри, – кажется, отсюда.       Одна из дверей была приоткрыта. Приглашение. Если в Доль приоткрыта или распахнута дверь, ты можешь войти. Если заперта – не вздумай в нее ломиться. Но сейчас это определенно было приглашение. Стоило Антаресу коснуться плотно пригнанных досок янтарного оттенка, как она плавно подалась вперед. Зеленый и золотой свет, словно они открыли ворота в Фаерию, и такой же густой яблочный, коричный и сдобный аромат в нагретом воздухе. Где-то пекли булочки с корицей и яблоками, и варили сладкий сидр, много сидра.       – Не может быть, – прошептал Антарес, перешагивая порог. Если это смертельная ловушка, плевать. Этот свет... и этот запах, и отдаленный плеск воды, скрип мельничного колеса, лошадиное ржание, людские голоса, размеренные и звонкие удары кузнечного молота – он знал все эти звуки, это жило большое, богатое поместье, и он отлично знал, что это за поместье.       Кромлех-холл.       Его родной дом.       Под золотым загаром он стал бледнее беленого полотна.       – Не ходи туда! Это Кромлех-холл, заповедная земля! – Предупредительно крикнула Просперо, но ее рука, ища его плеча, схватила только воздух. Ей не удалось остановить Антареса, тот уже сбежал с каменных ступеней, спустился в старый яблоневый сад Кромлех-холла, сад, в котором росли самые вкусные яблоки двух миров, и который ныне стоит в Эмайн Аблах, навек смешавшись с волшебной страной, став ее частью. Родись Антарес в нем сейчас, он был бы чистокровным фейри, ведь людей в Кромлех-холле больше не было.       – Это мой дом, – обернувшись, потрясенно и умоляюще прошептал ей Антарес.       – Это долбаная ловушка! Ты умрешь!       – Орфей не мог так поступить со мной!       – Мог! Еще как мог, его хтоническая магия не понимает, свой или чужой! Он чудовище! И он тебя предупреждал не ходить сюда! Антарес, стой!       Похоже, теперь была очередь Просперо умолять его не рисковать собой. Заметив, что беспокоится и об этом злополучном фейри тоже, девушка тихо выругалась. Спина Антареса в белой футболке уже маячила среди деревьев, и ей пришлось волей-неволей последовать за ним. Если это ловушка, и он погибнет, Орфей может решить, что из-за нее, и тогда его лояльность остынет. Утешив себя таким образом – вовсе она не переживает из-за феи – Просперо поспешила догнать Антареса. Тем более, тот почему-то остановился вскоре после того, как вошел под сень яблоневых деревьев.       – Что там такое? – шепотом спросила его девушка. Антарес как воды в рот набрал, стоял с потрясенным, несчастным лицом и смотрел прямо перед собой, словно увидел привидение. Но это было не привидение – всего лишь белокурый мальчишка лет пяти-шести, сидящий под деревом.       Просперо присмотрелась и поняла, что с мальчиком много чего не так: льняная рубашка разорвана и покрыта пятнами крови и травы, лицо разбито, да так, что один глаз закрыт, превратившись в сплошную багровую гематому. Кровь капала и капала, смешиваясь со слезами. Мальчик сидел на месте, явно плохо понимая, что ему делать дальше, вне себя от боли. На шее у него Просперо разглядела грубо согнутую металлическую скобу, оставившую широкий ожог на золотистой, нечеловечески гладкой коже. Скоба мешала ему сделать нормальный вдох, сдавливая горло.       – Что за дьявольщина здесь происходит... Антарес? – его плечо словно окаменело, он даже не вздрогнул, когда Просперо сжала на нем пальцы. Белокурое прелестное дитя в железном ошейнике, красавец-блондин с глазами, полными межзвездного тревожного пламени.       – Там... это я, – просто ответил Антарес, – это Кромлех-холл семьсот лет назад и это я. Меня избили соседские дети, выбили глаз, надели на шею холодное железо и бросили в саду, чтобы я мучился, а потом умер.       – Подожди, это ведь ловушка...       – Называли меня подменышем, говорили, что я убил и съел своего брата.       – А ты действительно его убил и съел?       – Я не помню. Может быть. Брат все время плакал в своей колыбельке, и я хотел, чтобы он перестал плакать.       – Звучит ужасно.       – Они видели, как я танцую в холмах под луной вместе с другими фейри. Но я ничего этого не помню. Никто не приходил потанцевать и поиграть со мной. Да не ел я его! – возмутился Антарес, словно выходя из транса, – я не мог такое сделать!       – Даже если съел, не могу на это смотреть, – прошептала Просперо, глядя, как ребенок-фейри беззвучно захлебывается слезами под деревом, ловя ртом воздух, и никак не в силах сделать нормальный вдох и выдох из-за железа на своем горле. Алая полоса ожога под скобой все ширилась, – мы должны помочь ему, он умирает! Ты умираешь!       – Все будет нормально, – отстраненно пробормотал Антарес, – я помню тот день, как будто он был вчера. Скоро придет мой отец.       – Отец?       – Лорд Гиацинт.       – Этот подонок... говорят, никакой он не лорд.       – Эй, он мой отец! – прошипел Антарес, – прояви уважение!       Следующие полтора часа показались им вечностью. Солнце начинало клониться к горизонту. Самое время, чтобы пересечь границу. Здесь, семь сотен лет назад, в Кромлех-холле, Фаерия лежала прямо за дальней изгородью, и нужно было обладать лишь толикой волшебства, или большим желанием, чтобы попасть в нее.       Лорд Гиацинт не приходил.       Антарес начал нервничать. Дневные звуки затихали. Небо постепенно темнело, окрашиваясь сначала в багровые, а затем и в сливовые оттенки. Потянуло сыростью и прохладой из близкого оврага.       – Не понимаю... почему... это ведь тот самый день. Отец пришел за мной. Я плохо помню детали... все словно в тумане. Кажется, он был с какой-то красивой леди с золотыми волосами и в золотом ожерелье. Леди... в золотом ожерелье... с золотыми волосами... боже... они были странно одеты... я не умел читать, но на ее одежде было что-то написано... на незнакомом языке... это... кринж, – Антарес привалился к дереву, словно ему могло стать плохо. И действительно, бессмертное волшебное сердце давало перебой за перебоем.       – Кринж? – переспросила Просперо и тут ее поразила ужасная догадка. Ведьма посмотрела на надпись у себя на груди и поняла, почему Антарес стоит такой бледный и такой потерянный.       – В тот день... твой отец не пришел, это ты спас ребенка! Быстрее! Иначе ты умрешь вместе с ним! Шевелись!       Но Антарес едва держался на ногах, спустя несколько торопливых шагов он упал в траву ничком, задыхаясь. С трудом перевернулся, держась руками за горло. Раскаленная полоса перехватила его, тысячей тонн придавила к земле. Все потемнело в глазах, небо нависло слишком близко, можно рукой достать, небо было холодное и безразличное, оттенка железа, цвета ледника, небо, как глаза лорда Гиацинта.       – Не могу! Не поддается! – Просперо заливалась слезами, пытаясь разогнуть скобу на шее полубесчувственного мальчика, но у нее не хватало сил. Он собрал волю в кулак и протянул руку в их сторону, надеясь помочь, но железо, враждебное фейри по своей сути, не поддавалось магии. Как и следовало ожидать, жалкая попытка.       Отец... где же ты? Почему не пришел до сих пор? Или это ловушка? Просто кошмарная иллюзия?       – У меня в кармане... – прошептал Антарес, закрывая глаза и чувствуя, что сейчас заплачет или вырубится, – флакон, достань его, вылей на железо... это... быстрее, пожалуйста!       Просперо подбежала к нему, сунула руку в карман шорт, вытаскивая флакон размером с мизинец. В нем была одна-единственная капля, но сила, которая исходила от субстанции, поистине ужасала.       Схватив флакон, девушка упала на колени перед умирающим мальчиком и сорвала пробку.       Капля полетела вниз, оставив на ошейнике влажный след. По его кромке тут же побежала рыжина.       – Именем Мерлина! Властью моего господина, Орфея, разрушься! – и еще несколько слов на языке старой Фаерии. Люди не должны знать этот язык. Голос Просперо прозвучал шелестом трав, подземным гулом, порывом близкого урагана. Поверхность, на которой лежал Антарес, тяжело содрогнулась. Что она сказала? Ведьма, кажется, лучше него понимает, как управляться с заемной силой принца, огромной, чудовищной силой, к которой у вассалов появляется доступ.       – Что это было? Во флаконе? Они с Просперо лежали рядом на траве. В руке у ведьмы осталась ржавчина и ничего больше.       – Его слеза.       – ЧТО-О!? – Просперо даже вскочила, – у тебя была слеза старшего принца, и ты потратил ее вот так? Это же... чистая сила!       – Мы бы не сняли эту штуку, – сказал Антарес, – и я бы умер. Орфей наплачет еще, он постоянно это делает. Я просто буду поблизости.       – Я бы разрушила ошейник его магией, у нас есть доступ, и он не то, чтобы сильно ограничен. Орфей... что с ним не так? Почему...       – Почему он так добр? Кто знает. Может быть, потому, что его сила, как и сила Оберона, слишком велика для одного.       – Но откуда она у него? Я словно была сто метров в высоту и держала в руках корни самого мира. Вот на что это похоже.       – Представь, он постоянно это ощущает. Ничем не ограниченное могущество.       – Кто вы? Вы феи? Вы пришли за мной? – раздался негромкий детский голос. Мальчик очнулся и теперь смотрел на них обоих, на то, как они сидят на траве и переговариваются. Его раны исчезали, излечивались на глазах: светлела кожа, открылся глаз. Его выбили потому, что у людей не бывает таких алых радужек. У людей не бывает заостренных ушей и этой золотой красоты Благого двора.       – Да, – дрогнувшим голосом произнес Антарес, его щеки все еще были влажными от слез, которые текли, пока он лежал в траве, понимая, что никто не придет, – я твой отец, малыш. Я пришел за тобой.       Отвернувшись, Просперо плакала.       – Мы пойдем в волшебную страну. Я тебя кое с кем познакомлю. Когда-нибудь он станет твоим лучшим другом. Его зовут Орфей.       – Орфей? Папа? Папа, они били меня, они постоянно меня бьют.       – Больше они тебя не тронут. Скоро они станут прахом, а ты будешь жить вечно... Я люблю тебя.       Подняв ребенка на руки, Антарес крепко обнял его, и, пряча от Просперо лицо, быстро пошел обратно в Доль. Дверь была там же. Она закроется на рассвете, но у них была еще тысяча лет, подаренная хозяином замка. Это не ловушка. Орфей спас его, Доль спас его, Фаерия спасла его.       Антарес знал, что будет дальше – они оставят ребенка Орфею, и уйдут в свое время, когда коридоры замка вновь выпрямятся.       Орфей воспитает его, и затем откроет для него золотые ворота.       Но сейчас Антарес шел по громадным, выщербленным базальтовым плитам, ничего не видя перед собой, чувствуя, как шею сжимают горячие детские руки, и плакал, плакал, не в силах остановиться. Таким его и встретил хозяин замка, точно такой же, как и в его времени: задумчивый, мрачный, бледный, с книгой в руках.       Но сейчас он почти что тепло улыбнулся Антаресу.       – Не реви, – сказал Орфей, забирая у него с рук ребенка, – я не съем его, обещаю. Присмотрю за ним. За тобой. За вами обоими. Привет, Антарес. Я – Орфей, и я твой друг.       – Привет...       – Но что ты попросишь взамен?       Это прозвучало в унисон.       – Разве у тебя есть хоть что-то, что еще не принадлежит мне? Что-то, кроме этой боли? – Орфей вскинул темную бровь, все еще слегка изгибая губы в снисходительной улыбке.       Антарес потупился. Принц был прав, дьявольски прав. Больше ничего не было.       – Похоже, твой отец – ублюдок не лучше моего, да? – донеслось до него задумчивое.       – Не говори ему об этом, пожалуйста!       – Не скажу. Я подправлю его память, он будет считать, что его спас лорд Гиацинт.       – А ты сможешь солгать?       – Я много чего могу, – уклончиво отозвался Орфей.       В этом он уж точно не лгал.       – И, пожалуй, я все же возьму ее, – добавил он после паузы.       – Возьмешь что?       – Твою боль в качестве платы, – глаза Орфея были холоднее льда, когда он посмотрел на Антареса через плечо его юной версии.       – Мне без разницы, делай, что хочешь, – Антарес чувствовал себя настолько опустошенным, что действительно так считал.       – Ты ведь фейри, какого хрена так говоришь. Нельзя так говорить фейри, – похоже, терпеливые наставления Орфея пропали втуне. А то он сам не знает. Сейчас Антаресу было так плохо, так паршиво, что и словами не описать. Что-то внутри него погасло и сломалось навеки, и Орфей точно это почувствовал. Как расползается тьма, как становится все глубже боль, которую нельзя утолить ничем. Боль оставленного, нелюбимого ребенка, что может быть хуже этого? Как осколки льда внутри, стеклянное крошево.       – Семь сотен лет ты жил, думая, что отец все же любит тебя. Немножечко, но любит, – Орфей повел раскрытой ладонью над макушкой юной версии Антареса, погружая в сон. Уложил на диван, и с неумолимым лицом повернулся к взрослому блондину. Просперо стояла поодаль, тоже раздавленная ситуацией, не желая вмешиваться, привлекать к себе внимание.       – Но реальность такова, что все это время Гиацинту было плевать на твое существование. Если бы я не спас тебя, ты бы умер, забитый до смерти, с холодным железом на шее. Как ты смеешь предлагать мне что-то в качестве оплаты? Твоя жалкая жизнь принадлежит мне очень давно, Антарес. Просто я сделал вид, что это не так. Ты бы не вынес правды, не смог бы жить, зная, что выжил благодаря чужому милосердию. Даже благодаря милосердию принца неблагих, который обычно его никому не оказывает.       – Почему ты так жесток с ним? Что он тебе сделал? – все же не удержалась Просперо, – не видишь, ему и так плохо, зачем? Вы ведь друзья, разве нет?       – Помолчи, – оборвал ее Орфей, – если я не сделаю этого сейчас, это разрушит его изнутри. Уже разрушает. Он ведь сам хотел отдать мне все, что я пожелаю. И я желаю его боль, не мешай мне. Так будет лучше для него, поверь.       – Он снова плачет!       – Тот флакон еще у тебя? Из–под моих слез, – насмешливо произнес Орфей, подступая ближе на шаг, – его не смущало то, что я плакал, и мне было больно.       – Прости меня! Я плохо к тебе относился, не думал о тебе и о твоих чувствах, хотел продать твои слезы подороже, – с видом побитого пса пробормотал Антарес, нервно размазывая собственные слезы ладонью. Он хорошо знал Орфея и понимал, что на этом этическая казнь только начинается. И как бы он ни каялся, это ему ничуточки не поможет.       – Но сейчас не время для этого! Ты перегибаешь! – добавил он в отчаянии, – мне нужна поддержка, а не... не это! Не добивай меня, пожалуйста!       – Такой вот я хреновый друг. Вдруг ты такого и заслуживаешь, Антарес? Посмотри на меня, – повелительно добавил принц, поймав блондина за подбородок рукой, и Просперо вдруг что-то почувствовала, некое движение воздуха или магии между этими двоими. Антарес дернулся было, но ведь он сам сказал, что можно делать все, что угодно. Так что, даже оскорбленный и расстроенный до предела, он молчал, позволяя.       Орфей колдовал. Но это была не та магия, к которой она привыкла, а нечто пугающее, нечто вампирическое. Он сказал, что хочет его боль, и теперь она перетекала между ними, как кровь, принц жадно пил ее, до тех пор, пока его щеки не порозовели, а лиловые глаза влажно не заблестели. Глаза блондина, наоборот, затуманились, расфокусированные, но он не выглядел так, как будто ему плохо, наоборот. Он больше не плакал. Слова принца были жестокими, но то, что он делал сейчас, нет. Он вел себя бережно. Просперо ощутила ответный поток магии, той самой, могущественной, холодной магии, один глоток которой может вознести на самую вершину. Антарес получил не глоток. Больше, намного. Рука Орфея с черными когтями сползла на его шею, придерживая. Приоткрытые губы на миг обнажили частокол острых клыков, и Просперо поняла, почему никто не хочет служить ему.       Даже желая добра, принц оставался чудовищем. Невероятно красивым, притягательным чудовищем, стоило признать. Понимающий, чувственный и одновременно деспотичный и отдаленный, опасное сочетание, очень.       – То, что на твоей шее, я сниму через семь сотен лет, – Просперо успела ужаснуться и обрадоваться длине срока, но тут Орфей добавил:       – Но для тебя пройдет минут двадцать, пока вы идете по коридору. Вам туда, – он поднял руку, указывая направление. Вопреки ожиданиям ведьмы, Антареса не пришлось тащить на себе. Пошел сам, зыркнув на Орфея напоследок хмурым взглядом.       – Ну, ведь не больно же? – осведомился тот, складывая руки на груди, – совсем не больно. Лучше ста сеансов у психотерапевта. И совершенно бесплатно!       – Скоро увидимся, говнюк, – осклабился Антарес, – я тебе это припомню, готовься к следующему раунду, у тебя будет целых семь сотен лет, даже для тебя вполне достаточно!