Любовь чудовища

      Орфей сидел на диване, широко расставив ноги и откинув голову на спинку. Это первое, что бросалось в глаза. А второе, на нем был все тот же кошмарный корсет с бала Оберона, и третье, он совершенно точно был пьян. Не так сильно, как в прошлый раз, и все же достаточно, чтобы это выглядело... необычным? Опасным? Пожалуй.       Антарес и Просперо вышли из коридора и замялись, не зная, что сказать, ведь хозяин Доль в курсе всех их приключений.       – Мы точно в том времени? – тихо спросила Просперо, – точно не ошиблись? Он не только выглядит как Оберон, но и ведет себя так же.       – Если тут нет толпы голых девиц, то мы на месте, – ответил Антарес.       – Голые девицы только что ушли, – порадовал их Орфей с обольстительной улыбкой. Его штаны были расстегнуты, держась только на молнии.       – Почему ты до сих пор в этом непристойном наряде? – возмутился Антарес, решив перейти в наступление, пока их не заставили защищаться. Это было бы проблематично.       – Скажи спасибо, что я вообще одет. Лень было раздеваться. Я тут понял, что когда я одет так, мне больше платят и не делают мозг, – доверительно поделился Орфей, покручивая в руках кубок с вином, – приятное разнообразие, пожалуй, пересмотрю свой гардероб.       – О нет, пожалуйста, только не это! – ужаснулся блондин, представив, что теперь Орфей каждую ночь будет ходить полуголым, изысканно раздетым так, как умеют только фейри. Хотя, возможно, для бизнеса это не так и плохо... ему не только будут больше платить, тут яблоку будет негде упасть, он же... вылитый Оберон! Даже ощущается примерно также. Когда он успел стать таким? Почему никто не заметил?!       – С ним что-то не так, – прошептал Антарес, – обычно он совсем другой.       – Он пьян, – прошипела Просперо, не особенно опасаясь, что принц ее услышит.       – Следи за языком, когда он такой, он реально опасен. Лучше свалить подобру-поздорову. Знаешь, Орфей, мы устали, пойдем, пожалуй, спать, ладно? Или нам нужно поработать сегодня? – заулыбался Антарес, даже почти что ни капельки не фальшиво.       – А как же еще один раунд, бро? Ты мне обещал. Даже угрожал! – Орфей отклеил затылок от спинки дивана и поднял растрепанную голову. У него были ужасающе трезвые глаза, кровожадный, голодный взгляд, пронзающий, как вспышка маяка в ночи. Лучше бы он их не открывал. Антарес ощутил мороз вдоль хребта, Просперо невольно отступила на полшага, столкнувшись с этим взглядом, который видел, кажется, не только все мысли, но и потаенные, темные желания, видел тебя обнаженным до самого дна души. И одобрял увиденное.       – Отпусти нас, господин, – пробормотала Просперо, намеренно выбирая униженный тон. Если Орфей встанет с дивана, произойдет что-нибудь непоправимое, точно. У нее было ужасное предчувствие, что они прямо на пороге бездны.       – Господин? Что я слышу, так ты теперь меня называешь, Просперо. Такой мед для моих ушей, – косая усмешка. Орфей не стал вставать, только поднес кубок к губам, отпивая глоток.       – Ты воскресил меня, и теперь я принадлежу тебе.       – Переобулась прямо налету, – Орфей оценивающе смотрел на девушку, его улыбка стала нехорошей настолько, насколько это вообще возможно. Мелькнули острия клыков за полными яркими губами. Обычно они не были такими яркими, словно покусанными. И кусал их не сам Орфей, точно. На его бледном горле виднелись такие же отметины чужой требовательной страсти. В Доль царил беспорядок, свойственный хаотично начавшейся и так же закончившейся оргии. На полу валялось чье-то платье, а на столе перед Орфеем горой лежало рассыпанное золото, и стояли пустые кубки. Песочные часы, отделанные золотой филигранью, алый песок в которых постоянно падал, но не убавлялся в верхней чаше, и не прибавлялся в нижней. Изысканный золотой венец из остролиста. Таинственно поблескивая, золото лежало и прямо на полу, у его босых ног с черными ногтями. Ему, и правда, заплатили больше, чем в обычную ночь...       – Признайся, ты говоришь так потому, что ощутила мое могущество. Сила одного из старших принцев... – промурлыкал Орфей, – ты хочешь ее. И хочешь меня.       – Это не так, – с вызовом выпалила девушка, но алеющие щеки выдавали, что Орфей попал в самую точку. Валяющиеся на полу платья, кубки, цветы, золото и ножи. Тонкий, тяжелый аромат крови, секса, благовоний и яблок. Все это было невыносимо, невыносимо, как зайти трезвыми на оргию.       – Подойди, Просперо, и не лги мне больше, я это пойму, – его голос, хрипловатый, горячий и ласковый, слегка усталый, как будто эта ночь длилась дольше, чем хотелось принцу, но была достаточно хороша, чтобы не хотеть ее заканчивать.       Ведьма осталась на месте, не в силах заставить себя сделать хоть шаг. Она и без того растеряла в Доль все. Свою защиту, будущее, убеждения. Пошатнулась основа ее мира; фейри, чудовища, оставались чудовищами, но теперь безумно привлекали ее. Это сводило ее с ума, и, если она подойдет к этому принцу, пьяному, соблазнительному, как само желание, опасному, как голод, ледяному и сладкому принцу, которому никогда не понять ее чувств; это ее разрушит, разрушит окончательно и бесповоротно, и уже ничто в целом мире не соберет. Колени подгибались.       – Не надо, пожалуйста...       – Что «не надо»? Я ничего тебе не сделаю, только сниму с крючка, – терпеливо произнес Орфей. Так вот в чем дело, в чем проблема. Он и сам, похоже, до конца не понимает. Плохо не то, что он разделся, плохо то, что обнажилась его сущность, сполз покров тайны с его магии, сейчас это походило на проникающую радиацию, безапелляционный магнетизм, и с каждым мгновением становилось все хуже и хуже.       – Ожерелье, что ты носишь, проклято. Заставляет любить то, что презираешь, то, что ненавидишь. Его нужно снять, пока оно окончательно не повергло тебя к моим ногам. Это было бы печально, волшебница. Ну? Или мне самому встать, если ты не можешь заставить себя подойти?       – Иди, если не хочешь проблем, – подтолкнул Антарес ее в спину, – он не лжет. Просперо сделала несколько шагов к дивану, и застыла, выпрямившись по струнке, будто проглотила палку. Орфей, усмехаясь, хлопнул ладонью по обивке рядом с собой, приглашая.       – Падай, Просперо.       Падай,       падай.       И она падала. Его глаза, насмешливые, вечные, чуть раскосые лисьи глаза, глаза фейри, неотступно следили за каждым движением. Просперо видела, как отражается в них, крошечная, уязвимая, отражается и тонет, а потом Орфей моргнул. Поднялись и опустились загнутые угольные ресницы, разрушая отражение сотнями острых лезвий. А затем оно появилось снова, покорное, жаждущее и напуганное. Орфей разобрал ее и собрал заново в одно мгновение, а ведь он не прилагал ни малейших усилий, просто смотрел.       – Чем дольше ты тянешь, тем хуже становится, да? Еще немного, и захочешь не сесть на диван, а встать рядом на колени, – прошептал Орфей почти интимно. Просперо сползла на диван, решив, что если не сопротивляться, как тогда Антарес, это и правда закончится намного быстрее. Его близость была невыносима, кружилась голова, ей казалось, если он коснется ее – реальность растает, сменяясь тем сном, сном про вечный и сладостный карнавал, оканчивающийся неминуемой страстью и гибелью. Она даже услышала знакомую пленительную, вибрирующую, чарующую музыку.       Ей казалось, его пальцы будут холоднее льда, но когда он провел ими по звеньям цепи, они были горячими. Кожа мгновенно отозвалась тысячей мурашек.       – Ты смогла убить меня, Просперо. Это удивило меня. Я еще никогда не умирал, новый экспириенс, – прошептал он ей на ухо, приблизившись.       – Я не думала, что тебя можно убить одной только музыкой колоколов. Ты настолько волшебное создание...       – Настолько волшебное, – кивнул Орфей медленно.       – Мне жаль, что я убила тебя, но так было нужно, ведь ты проклял Оберона, и теперь магия Фаерии угасает, а ты ничего не делаешь с этим.       – Я должен что-то делать? – Орфей вновь отстранился, вскинул брови, изломил их в легком удивлении. Его рука остановилась на том месте, где была застежка, и невидимый замок появился под его гладящими пальцами.       – Должен вернуть его, или принять его корону как подобает. Хотя бы подумай об этом, господин, умоляю тебя, – шептала она с искренним надломом, уже не заботясь о том, насколько жалко это звучит, – Фаерия погибает!       Щелчок. Он держал ожерелье в руке, а затем с загадочной и немного печальной улыбкой... надел его на свое горло, и застегнул, никак не прокомментировав ее слова о Фаерии и Обероне.       – Почему...       – Оно мне нравится. Должна быть причина?       С ним я снова хоть что-то чувствую, кроме ненависти.       Орфей вдруг как-то расслабился, снова положил голову на спинку дивана, прикрыл глаза – золото на веках, пушистые угольные ресницы, тоже припыленные золотом... но его колючая, всепроникающая магия ушла, как вода в песок. Он словно втянул невидимые жалящие щупальца обратно в свою раковину, и стало спокойно, даже уютно. В замке посветлело, тлеющие светильники загорелись ярче, разгоняя дремотную, томительную, непристойную почти атмосферу.       – Тебе что, уже нужно ограничивать свою силу проклятыми предметами? Ты знаешь, что это значит? Откуда у тебя столько могущества? Ты... ты как Оберон... – прошептала она кощунственную мысль, что вертелась на языке.        – Не смеши меня! Это цепь с ним такое сделала! С тех пор, как он ее надел, он сам не свой! – вмешался Антарес, – а я говорил, что не нужно ее носить! – Ты слишком громкий, перестань так орать, – поморщился Орфей, касаясь пальцами виска и закрывая рукой глаза, – проклятье не действует на меня, сто раз говорил. По-твоему, я лгу?       Антарес предпочел промолчать. Но, да, он считал, что принц лжет, лжет, как чертов полуфейри.       – Дело не в ожерелье, – вдруг сказал принц задумчиво, – там, на балу, Оберон что-то сделал со мной. Он играл для меня, и признавался, что всегда меня любил. Что хочет убить меня. Сожрать меня. Короновать меня. Что будет любить всегда. И всякая подобная херь... Он не лгал, потому что не может солгать. Эта музыка что-то сделала со мной, кошмарная музыка, песня сирены, он хотел погубить меня окончательно в теневом измерении, но не смог. Флейта не позволила ему. Не дай вам боги услышать что-то подобное, от ваших душ осталась бы только пыль. Да и мне как-то не по себе... Меня пытались убить музыкой, дважды.       – Вот подонок! – возмутился Антарес в надежде услышать продолжение истории. Но Орфей замолчал, – ну, зато он все-таки тебя любит. А ты думал, презирает.       – Очень утешает, мне его любовь... – «вообще нахрен не нужна», хотел было произнести Орфей, но понял, что это опять случилось. Он не мог выговорить эти слова, язык не поворачивался. Слишком много лжи на сегодня?       – Что тебе его любовь? – подначил Антарес, – больше не можешь лгать?       – Это любовь чудовища.       – Но это любовь! Папочка тебя все-таки любит!       – Пошел ты, – вяло огрызнулся Орфей, уже сожалея, что начал эту тему.       – В отличие от моего, – пробормотал Антарес. Он тоже сожалел.       – Он хотел прикончить меня, признаваясь в своей долбанной любви! – в последний раз принц попытался донести всю паршивость ситуации.       – Что ж, звучит как полное дерьмо, бро. Но раунд все еще за мной. Мой отец меня вообще не любит!       – Кстати, о любви... Когда ты снял эту штуку, все... стало таким... я как будто что-то потеряла, что-то очень важное и дорогое, – Просперо сидела поникшая, ее рука невольно касалась горла там, где было ожерелье.       – Конечно, ты потеряла, но это пройдет. Твоя любовь к Фаерии, она ненастоящая, когда чары развеются, ничего не останется. Скоро не будет так больно, – прошептал Орфей, скосив на нее лиловые глаза.       А если будет, ты знаешь, я могу помочь.       – Точно... я любила Фаерию, как будто родилась там. Это невероятно грустно. Лучше бы вы меня убили, чем такой новый экспириенс, – не в силах остановиться, проклиная про себя свою искренность, пробормотала Просперо.       – Все, хватит ныть, идите спать, оба. Сам сегодня поработаю. Просперо, завтра я снова спрошу тебя, хочешь ли ты служить мне. Я оденусь, протрезвею и все такое, чтобы тебя ничего не отвлекало. Сила ожерелья тебя уже отпустит, и ты сможешь подумать. Ты ведь понимаешь, могущество людей пошатнется, когда ты сменишь знамена? Нарушится тысячелетний баланс. Но я воскресил тебя, так что все честно, я могу это принять. Но если ты откажешься, я назначу срок твоей службы длиной в одну ночь, от заката до рассвета, и затем освобожу тебя. Окей?       Ведьма подавленно кивнула, кое-как поднимаясь с дивана.       – Вот и славненько. А насчет... Фаерии, я подумаю, – добавил он после недолгой паузы, глядя на Просперо серьезными глазами. Чтобы надменная дочь Мерлина, сильнейшая ведьма современности, так унижалась перед кем-то, кто фейри по крови? Видимо, проблема и впрямь назрела нешуточная.