Кошачья колыбель

      В закусочной Бригит было совсем пусто, когда Орфей открыл глаза. Утро сейчас или еще ночь? Алое зарево извергающихся вулканов полыхает за западными окнами, в южных – чернильная тьма, такая глухая, что всякий свет теряется там и пропадает. Значит, еще ночь. Эта же или другая? Впрочем, о чем это он, на пустошах ведь нет солнца, и всегда ночь.       Все тело ломит от доспехов и неудобной позы. Он заснул сидя… а где Бригит? И где посетители? Неужели она закрыла закусочную, чтобы не собирать толпу желающих поглазеть на короля фей? Что-то было не так, но что, Орфей никак не мог понять. Ему нужно скорее вернуться в Доль, здесь искажающее время заклятье не работает, и он не в безопасности. В любой момент его могут найти. Дверь откроется, и на пороге окажется Физалис. Чародей-полудемон, лишенный любых уязвимостей фейри, снаряженный лучшими защитными и атакующими заклинаниями адских близнецов. Они наверняка дадут ему что-то столь же эффективное, как мелодия колоколов. Что это будет, Орфей не мог себе представить. Не хотел представлять. Мерзкий артефакт из рук Морриган.       Кажется, Бригит что-то говорила о Физалисе и о том, что Орфея притащат в Фаль на золотом аркане. Он нужен близнецам живым? Наверное, это потому, что, если он не расколдует Оберона, они сожрут его заживо. Перспектива так себе, и как ему сражаться с Физалисом? Все те фейри и наемники-люди, которых он убил, чародею в подметки не годятся. Ладно, он что-нибудь придумает. В конце концов, в своем замке он практически всемогущ. Не стоит так бояться какого-то жалкого полудемона, даже если он весьма поднаторел в убийствах высокородных сидхе.       Орфей хотел встать и уйти, но вместо этого прикрыл глаза, а когда открыл их снова, то перед ним стоял… он сам? Юноша с темными вьющимися волосами до плеч, с глазами оттенка лаванды. Надлом и надменность в складке сжатых губ. Мешковатая одежда, скрадывающая очертания фигуры. Юноша протянул к нему руки, и Орфей увидел, что его собственные ладони лежат у него на коленях, и алые нити заклятья оплетают их. Коснувшись его рук, юноша чуть развел их в стороны, активируя заклинание. Кошачья колыбель. Что… что происходит? Орфей недоумевающе моргнул несколько раз, но это не помогло. Незнакомец не исчез. Да и незнакомец ли это? Это ведь он сам и есть, только чуть младше. На год или два. Или на пару тысячелетий. Пара тысячелетий в чужой земле, вдали от дома, изгнанный и проклятый собственным отцом.       – Оберон? – прошептал Орфей. Он догадался, когда поймал взгляд юноши. Это был его собственный взгляд, полный не обжигающей ненависти, а колючих, отравленных как ягоды паслена, горчащих сожалений.       – Смотри, я покажу, как это делается, – тень улыбки скользнула по губам короля, и он подцепил двумя пальцами алую огненную нить заклятья. Орфей забеспокоился, напрягся, но он ничего не мог сделать прямо сейчас. Оберон потянул нить, и в несколько отточенных движений сменил фигуру. Что? В эту игру могут играть двое, но не со старой же магией. Это ведь не просто нитка, а могущественное заклинание, что он делает? И что теперь будет… Пространство вокруг стерлось, померкло, остались только лавандовые глаза Оберона, алая нить на его бледных пальцах с черными когтями, отдаленный запах кофе, сваренного Бригит, и гниющих яблок.       Какое-то время они держали заклинание вместе, а затем нить соскользнула с пальцев Орфея прочь. Оберон чуть выпрямился, улыбаясь: заклятье теперь повисло на его раскрытых руках, фигура поменялась. Бриллианты. Теперь это были бриллианты, острые углы и безупречная геометрия линий.       – Я сокрушу твоих врагов, хочешь? Ты ведь этого всегда хотел, чтобы я любил тебя. Забавно, иногда мне кажется, что это вовсе не ты убил меня. Просто однажды, когда мы с тобой играли, я немного устал, и прилег вздремнуть после полудня, а потом не заметил, как прошли тысячи лет.       Тысячи лет в анабиозе, в ледяной тьме. Орфей никогда не мог всерьез ему сопротивляться, и разве Оберон что-то делал сейчас злое? Определенно, да. Но не ему. Не ему. Сейчас он перекручивает время в Доль, сминает целые эпохи, как никогда бы не получилось у самого Орфея. Он заклинает все, что попадается ему в коридорах замка, и для этого ему не нужно приходить туда, не нужно сбрасывать никого в вулкан. Чужое время сжимается в ничтожную крупицу, в гранатовое зернышко, и его враги застывают в коридорах замка бессильными статуями навеки, пока для них проходит одна-единственная секунда, растянутая Обероном в вечность.       Глядя на отца, Орфей ждал, когда тот вернет нить на его пальцы, ждал, что она оплетет ему запястья, затем предплечья, поднимется выше, до самого горла, чтобы задушить. Одна петля, две, три… алое, горящее алое, цвет вулканической магмы, цвет их ненависти друг к другу. Оберон протянул к нему руки. Пальцы чуть напряжены, расставлены, между ними гудит от напряжения магическая нить. Он смотрел и ждал. Чего же? Неужели того, чтобы Орфей коснулся сам, забрал заклятье обратно?       – Помнишь ручей за таверной Бригит? – спросил его Оберон, – среди камней пустоши, тролли пьют из него, а троллихи полощут свое белье. Ручей Кирк.       Конечно, Орфей помнил этот ручей. Кирк брал свое начало на пустошах, верно, но затем, журча, тек прямиком в Фаерию, в Эмайн Аблах, яблоневые сады королевы Благого двора. Орфей помнил и тот проклятый день, когда он пытался преодолеть наложенное отцом заклятье изгнания. Бегущая вода снимает чары. По течению ручья Орфей хотел выйти в Фаерию с пустошей. Нужно было войти в воду, и внимательно смотреть себе под ноги: как только он увидит среди серых, черных и темно-багровых камней зеленый, белый или золотой, переход близко.       Орфей помнил, как, сняв сандалии, ступил в ледяную воду. Холод сразу же пронизал его до костей, заставил стиснуть зубы, чтобы они не стучали. Он пошел по течению, то и дело наступая на острые камни. Все они были серыми, алыми, черными, и серыми в алые полосы, и черными в серую крапинку, но, ни единой прожилки золота. Ни одного светлого, прозрачного камешка, ни пятна зелени, даже водоросли, что плотно облепили дно ручья в некоторых местах, были отталкивающего бурого цвета.       Тем не менее, он продолжал идти. Вот сейчас. Или за тем поворотом русла. Обязательно. Он уже чувствует, как заклятье отца упруго прогибается под его натиском. Туго облепившая его электрическая мембрана, такая холодная, что больно. Сейчас она прорвется. Или еще через шаг. Или еще. Острая кромка камня впилась ему в босую ногу. Вода окрасилась алым. Проклятье, ничего не видно. Теперь он не может разглядеть дно Кирка! Как же так! Вне себя от бессильной ярости, закусив губу, хромая, Орфей пошел вперед. Боль в распоротой ступне пылала огнем. Через несколько шагов русло стало глубже. Холод сковал его, постепенно добираясь до сердца. Сдайся, выйди на берег. Просто сдайся, тебе никогда не преодолеть порог. Кирк потечет в Фаерию без тебя. Не каждое заклятье можно снять, дитя.       Злые слезы жгли ему глаза.       Орфей подвернул ногу и упал в ледяную воду, и тьма поглотила его целиком. Если он не может пройти в Фаерию, тогда он утонет здесь, умрет на ее пороге, и да будет так. Если король фей желает ему смерти, кто он такой, чтобы противиться? Так и правда будет лучше. Чего ради, ему жить теперь на свете? Чего ждать? Горы рассыплются, время постареет, и даже соль потеряет вкус, но останутся крепче железа и смерти воля Оберона и его ненависть. Он выбрался на берег, и долго лежал там как мертвый. Звезды пустошей смотрели в его неподвижное лицо с низкого, холодного неба. Безмолвные, равнодушные, вечные.       Отражались в полузакрытых глазах.       Ему семь, и они с мамой и Обероном на берегу Кирка в Эмайн Аблах, и Оберон учит его колдовать, делая лошадок из крестовника. Яркие желтые цветы оставляют пятна пыльцы на его пальцах, а затем у него, наконец, получается. Трава под его рукой становится лошадиной гривой, тщательно расчесанной, с вплетенными в нее цветами.       – Видишь, это совсем просто, тебе нужно только захотеть! – смеется Оберон, помогая Орфею взобраться на спину пони, которого тот наколдовал. Маленькая лошадка фыркает и прядает ушами, но стоит смирно, позволяя ему устроиться на ее спине. Мама выглядела такой счастливой. Орфей не хотел вспоминать, но ее облик вспомнился сам, возник из глубин памяти, как в проклятом зеркале: и грубоватое лицо, покрытое веснушками, и глаза цвета травы, и щель между передними зубами, один из которых был надколот в драке. Ее буйные черные кудри, неровно обрезанные ножом. Ее руки, мозолистые, но удивительно нежные для того, кто постоянно держит в них оружие. Ханна Кориандр, Ханна Сорняк, Железная Ханна. Ведьма, изгоняющая фейри. Никто не назвал бы ее красавицей, скорее, наоборот. Но, когда она смеялась, то казалась Орфею самой красивой женщиной двух миров.       Это было за несколько дней до того, как ее не стало. И он был в этом виноват. Оберон так и не простил его, в этом все дело. Не только в старом пророчестве. Все эти пророчества очень глупые, говорил Оберон. Он только улыбался, глядя на крылья мальчишки-Орфея, крылья бражника с алыми королевскими пятнами. Такой безмятежный, могущественный, уверенный в собственном бессмертии.       Они катались по берегам тихо журчащего Кирка под ласковым солнцем земли вечного лета, и все было таким зеленым, что становилось больно глазам.       Сейчас ручей катил свои воды в безлунной тьме, среди диких серых валунов и вулканического черного песка, холодного, острого, как сотни крошечных игл.       Орфея нашли тролли. Признав в нем хозяина Доль, с печальной песней они собрали вереск и камни, сооружая ему погребальное огненное ложе. Но, когда тролли положили его туда, и принялись выпивать за помин принца, один из них случайно уронил кубок с крепкой настойкой, и несколько капель попало мертвецу на губы, отчего тот немедленно воскрес. Вообще-то там было не несколько капель. Облитый пойлом троллей, Орфей пришел в себя и увидел, что они собираются его хоронить. Он весь продрог в мокрой одежде, и был совсем не против, чтобы тролли разожгли свой костер. Но тролли стащили его с верескового ложа, вручили бутылку, а следующую неделю Орфей благополучно не помнил. И не горел желанием вспоминать, как и проклятый ручей Кирк.       Оберон смотрел на него, но так и не дождался вербального ответа. Орфей только упрямо сжимал губы, отводил взгляд, словно Оберон мог прочесть в его глазах что-то такое, что он сам прочел однажды в глазах Антареса. Боль, которую не сотрет время. Которая никогда не превратится в силу. Это просто боль, и она останется с тобой как вечная мерзлота. Хорошо, что Оберон слишком безразличный, чтобы читать в чужих сердцах. Или все-таки нет?       Так и не дождавшись, пока Орфей заберет назад алую нить заклятья, или хотя бы взглянет на него, Оберон опустился рядом с ним на диван. Поставил на стол стаканчик с кофе, на боку которого был нарисован Орфей в драконьих доспехах, в короне из остролиста. Король Оберон, гласила подпись.       – Может, хотя бы автограф оставишь? Или… сэлфи с королем фей? – в руке у Оберона был смартфон, и он с тихим щелчком разблокировал экран, а затем придвинулся так, чтобы бледное, застывшее от потрясения лицо Орфея оказалось рядом с его лицом, и на дисплее он увидел их обоих. Тонкий абрис одинаково прекрасных черт в обрамлении темных локонов, перемешанных там, где их головы соприкасались. Усмешка Оберона на его лице, проблеск острых клычков. Орфей онемел, не находя в себе силы не то, чтобы отодвинуться, но даже и пошевелиться.       Они были одинаковые, но не совсем. У Оберона теперь было его лицо, а у него – лицо Оберона, его длинные волосы, отливающие металлической синевой, перехваченные блестящим ободом короны, фасетчатые темные глаза, украшенные острыми фиолетово-золотыми стрелками. Терпкий аромат гниющих яблок и сладких незнакомых благовоний с едва уловимой соленой ноткой. Темная гурманика. Орфей, наконец, сумел сбросить оцепенение и поднес руку к лицу. «Оберон» на дисплее сделал то же самое.       – Мой маленький подменыш, – почти ласково произнес король фей, – тебе нравится? Он чувствовал тяжесть золотого королевского венца на своих висках. Его неумолимую и желанную хватку на затылке.       – А это что такое? На твоей шее. Это принадлежало той ведьме, Просперо, – вкрадчиво произнес Оберон. Он смотрел на проклятое ожерелье и явно понимал, какое именно на нем проклятье, – кого ты хотел полюбить с его помощью? Неужели меня?       – Себя, – процедил Орфей, – я хотел полюбить себя. Полюбить хоть что-нибудь. Но ты… На тебя мне вообще… Мне вообще!       Плевать! – хотел закончить он, но слова не шли с языка.       – Ублюдок!       – Ах, вот как?       Палец с острым черным когтем коснулся экрана, чтобы сработала камера. Щелчок.       – Но ублюдок – это как раз ты.       Потому что мама была человеком с каплей крови троллей в жилах. Была. Давным-давно. Его тоже следовало называть полуфейри, но королевская кровь столь сильна, что за три тысячи лет стерла в нем все человеческое, оставив только осеннюю тоску по тому, чего никогда не было. Оставив ему нечто кровоточащее, гниющее и плачущее глубоко внутри.       Отбросив телефон, Оберон накрепко стиснул его запястье, и алая нить заклятья, вспыхнув, принялась оплетать пальцы Орфея змеиными кольцами. Прошивала кожу, оставляя за собой раскаленный след, завязывалась в узлы, соединяла и связывала руки, наматывалась алым шибари все выше и выше – запястье, предплечье, еще выше, через ключицу к горлу, туда, где оглушительно трепыхается пульс. Заклятье перехватило ему сонные артерии, неумолимо сжимая горло мягкой лапой. Беспощадный, быстрый, Оберон убивал его, снова. Или нет? Петля немного ослабела, позволяя сделать глоток воздуха, но не отпуская. Он был как кот, который играл с клубком и проиграл. Запутался в колыбели из алых нитей, пока кто-то другой стягивает их в кольцо.       – Может, надо было поговорить, раз я предлагал? – Оберон изломил брови, совсем как делал сам Орфей, насмешливый и немного опечаленный тем, что его столь упорно отвергают, – про ручей Кирк. Про лошадок из крестовника. Про тебя. Про нас.       – Нет! Нет! Не хочу! Хватит! – закричал Орфей в отчаянии до того, как алая нить закрыла ему глаза и рот.       И он проснулся по-настоящему.       Иди к ручью Кирк, стоял в ушах шепот Оберона. Все его русло будет зеленое и золотое, потому что я жду тебя.