Часть 7

      Дни сливались в серое марево, лишенное четких границ. Отсутствие окон в лазарете превращало время в тягучую субстанцию, измеряемую лишь приходами Ханса и глубиной сна. В первое время сознание Алексея напоминало неисправный телевизор: картинка то вспыхивала короткими эпизодами боли, то гасла, погружая в бездонное забытье. Но молодое тело, вопреки антисанитарии и суровым условиям, начало брать свое. Раны затягивались, стянутые грубыми швами и примочками из пахучих трав.              Лекарь оказался человеком привычки. Он появлялся дважды в день, принося неизменную кружку воды, тот самый едкий отвар и миску с едой. Кашу — густую, серую, пахнущую овсом и чем-то кислым, что могло быть простоквашей или забродившим молоком. Реже суп — мутный, с плавающими в нем кусками жесткого мяса и разваренными корнеплодами.       В первый раз, когда перед Лехой поставили миску с этой баландой, парень набросился на нее с такой жадностью, что чуть не подавился. Горячая жижа обожгла язык, но он не остановился, загребая ложкой так, словно это был последний прием пищи в жизни. Ханс смотрел на него с каким-то сдержанным одобрением, покачивая головой.       Процесс обучения начался стихийно. Мужчина, казалось, задался целью превратить своего подопечного из немого овоща в нечто способное изъясняться. Он указывал массивным пальцем на предметы и чеканил названия, заставляя парня повторять их до тех пор, пока произношение не переставало резать слух. — Тиш, — бросал он, хлопая по столу. — Брот, — протягивая корку хлеба.       Вот кружка. Вот стол. Вот огонь. Каждый предмет сопровождался четким рубленым словом, которое нужно было повторить. Алексей повторял, спотыкаясь на чужих согласных, коверкая ударения. Ханс хмурился, поправлял, заставлял произносить снова.       Было сложно. Язык ломался во рту, отказываясь подчиняться непривычным звукам. Слова путались, вылетали из памяти, едва он их усваивал. Леха злился, чувствуя себя идиотом, который не может запомнить название чертовой ложки.       Но потом начало получаться.       Сначала он не заметил. Просто в какой-то момент лекарь показал на очаг, и слово «фойер» всплыло в голове само собой, без усилий, без мучительного перебора вариантов. Потом еще одно. И еще. Алексей поймал себя на том, что повторяет вслед за мужиком не задумываясь, что слова ложатся в память ровно, без сопротивления.       В школе он учил английский девять лет и так и не смог освоить его полноценно. Здесь же, в этом гребаном лазарете, слова прилипали к сознанию, как репейник к одежде.       Становилось все легче и легче. Алексей с удивлением обнаружил, что информация впитывается в мозг с пугающей скоростью. Слова не просто запоминались, они будто прорастали прямо в сознании. Каждое новое название предмета откликалось внутри странным узнаванием.       К концу недели Леха уже мог связать пару фраз, не боясь, что язык сломается о суровые согласные этого германоподобного языка. Не свободно, но достаточно, чтобы объясниться. Фразы получались корявыми, рваными, но лекарь его понимал. И это была маленькая, нелепая победа, которая грела сильнее, чем огонь в очаге.       Первым делом Алексей спросил, сколько прошло времени. Ханс задумался, глядя в потолок, затем показал шесть пальцев. — Зекс таге, — сказал он. Шесть дней. — Где я? — парень заставил себя сесть, превозмогая тягучую слабость в мышцах. Лекарь подошел ближе. — Форт. Граница, — мужик неопределенно махнул в сторону двери. — Патруль нашел тебя. Голый, в крови, среди дохлых Grünhäuter - зеленокожих.       Они притащили его сюда, к Хансу, который оказался не просто лекарем, а чем-то вроде полевого хирурга. — Glück, — сказал бородач, качая головой.       Удача. Леха хмыкнул. Да, удача. Если бы патруль прошел на полчаса позже, его бы сейчас доедали вороны.       Ханс спрашивал. Много. Кто ты? Почему голый, как новорожденный, шлялся по лесу? Алексей отвечал урывками, подбирая слова, которые знал. Он не мог объяснить правду — да и кто бы ему поверил? Поэтому он молчал, пожимал плечами, делал вид, что не помнит. Лекарь хмурился, но молчал.       Ханс присел на соседнюю койку, рассматривая Алексея. Его взгляд задержался на светлых волосах и серых глазах парня, в которых застыло напряженное ожидание. — Ты странный. Кожа бледная, руки не знавшие плуга или меча, — он замолчал, подбирая слова. — Откуда ты пришел? Кислевит? Леха задумался. — Кис... левит? — переспросил он, думая, что это какое-то новое словечко. — Не понимаю.       Ханс поднял брови, явно удивленный, что Леха не понимает. На секунду задумался, затем начал подбирать слова, складывая их в простые, короткие фразы, активно жестикулируя, чтобы донести смысл до «контуженного» чужеземца. — Ну, Кислев! — он изобразил руками что-то широкое. — Север. Зима. Медведи. Снег по пояс. Квас и ледяные девки. Кислев, ну!              В мозгу парня что-то щелкнуло. Пазл, который он не мог собрать, сложился с оглушительным грохотом. Кислев.       Алексей медленно выдохнул. Воздух в легких стал тяжелым, словно его разбавили свинцом. Мир вокруг не изменился — та же полутьма, те же грубые стены, тот же запах трав и дыма. Но внутри что-то оборвалось, провалилось в пустоту. Кислев.       Он облизал внезапно пересохшие губы, чувствуя, как соломенная подушка за спиной внезапно стала колючей, словно была набита иглами. — Блядь… Ханс подозрительно прищурился. — Ты... в порядке? — Да, — через силу ответил парень, закрывая глаза. Но это была ложь.