Часть 8

      Ханс ушёл, оставив за собой тяжёлый звук захлопнувшейся двери. Алексей остался один. Один в полутьме лазарета, один со своими мыслями, которые уже не просто роились — они грызли изнутри, как крысы, пожирающие труп.       Он сидел на койке, уставившись в одну точку на противоположной стене. Вархаммер. Ебучий Вархаммер.       Леха знал эту вселенную. Даже любил её. Прочитал десятки книг, наиграл тысячу часов в Total War, раз за разом переигрывая кампании за разные фракции. Знал лор, знал географию, знал имена богов и героев.       И именно поэтому понимал, в какую жопу попал.       Он не сразу заметил, что сжимает одеяло. Пальцы вцепились в грубую ткань сами, сминая её так, что костяшки побелели. Алексей посмотрел на руки — как на чужие. Разжал. Медленно.       Ладони лежали на коленях, раскрытые вверх. Он уставился в них. Чуть ниже запястья — тёмный синяк, расплывшийся в желтизну по краям. На ладонях мозоли — появившиеся не то от копья, не то от непонятно чего.       Он поднёс правую к лицу, согнул пальцы, разогнул. Большой палец гнулся с ноющей болью — там где он вырывал булыжник из земли, содрав ноготь до половины. Ноготь уже отрастал, кривой, с тёмной полосой у основания.       Этими руками он несколько дней назад размозжил голову живому существу. Слышал хруст. Чувствовал, как камень проваливается.       Леха опустил руку обратно на колено и некоторое время просто сидел, глядя в стену. Из всех выдуманных миров — в этот он хотел бы попасть меньше всего. В эту ваху и в её сорокатысячного собрата. И самое страшное: он знал, чем всё это закончится. Конец Времён.       Алексей встал.       Получилось не с первого раза — пришлось опереться ладонями о стену, потому что левая нога отозвалась резкой вспышкой в бедре, едва он перенес вес. Зашипел сквозь зубы, переждал. Встал всё-таки. И выпрямился, чувствуя, как натягиваются швы на груди.       Пять шагов до стены. Он прошёл их медленно, касаясь пальцами грубых досок. Потемневшее дерево было холодным и шершавым. Развернулся. Пять шагов обратно. Добрался до койки, остановился рядом.       Официально фэнтези-Ваха просто закончилась — апокалипсисом, в котором погибли почти все. Империя пала. Бретония пала. Кислев пал. Вся реальность была разорвана на части. Выжили только самые важные персонажи, чтобы их потом переродили в Age of Sigmar — убогую пародию на то, что было раньше.       Леха снова посмотрел на руки.       Этот мир обречён. Все его усилия, все попытки выжить — просто отсрочка. Рано или поздно Архаон приведёт свои орды, и всё, что он здесь построит, всё, к чему привяжется, будет стёрто. Финальный счёт известен. — Бляяяяяяяяяя, — выдохнул он.       Он снова сел на койку и прижал ладони к лицу.       Хотелось проснуться. Обнаружить, что это бред от температуры, галлюцинация от потери крови, что угодно. Он уже пробовал себя ущипнуть. Не работало. Раны болели. Запах лазарета был настоящим. Холод досок под босыми ногами — настоящим. Всё было настоящим.       Медленно Леха опустил руки на колени. Дыхание немного выровнялось, но внутри всё равно клокотало — смесь ярости, отчаяния и страха, который не имел конкретного объекта, потому что объектов было слишком много.       Что теперь делать?       Бежать? Куда? В этом мире не было безопасных мест. Империя — бесконечные войны с зеленокожими, нежитью, зверолюдьми и Хаосом. Бретония — феодальная помойка, в которой крестьяне жили хуже скота. Кислев — вечная мясорубка в снегах, на границе с Пустошами Хаоса. Даже эльфийский «бублик», даже гномьи крепости — всё под угрозой.              Может, затаиться? Найти деревню, устроиться пахарем, прожить тихо?       Он почти засмеялся. Тихая жизнь в Вархаммере. Конечно. Пока на деревню не нападут орки. Или зверолюди. Или дезертиры. Или охотники на ведьм не решат, что уж больно деревня удачлива в урожае, и не устроят показательное сожжение.       И Система. Эта чертова Система, которая обещала снять лимиты, дать ему шанс. Но как ей пользоваться? Он пробовал. Пробовал десятки раз. Ничего не работало. Может, она вообще не работает? Может, это просто издевательство — дать ему иллюзию контроля, а потом бросить умирать?              Алексей сжал кулаки. Потом разжал. Потом снова сжал, на этот раз сильнее, и стиснул зубы, когда рана на груди отозвалась болью. — За что? — прошептал он в потолок. — За какие грехи?       Балки молчали. В глубине очага тлели угли, изредка выплёвывая тусклую искру. За стенами слышались глухие удары — размеренные, деловитые. То ли кузнецы, то ли солдаты. Мир продолжал работать, равнодушный к тому, что творилось внутри этих четырёх стен. Леха повалился спиной на койку и уставился вверх. Грубые балки, заткнутые мхом щели, темнота. Усталость навалилась сразу — тяжёлая, без намёка на сон.       Он не хотел думать. Не хотел строить планы. Не хотел вообще ничего. Но реальность не спрашивала. — Ну и ладно.