Часть 9

      Тяжелая дверь лазарета поддалась с натужным скрипом, неохотно выпуская Алексея в мир живых. После душного, пропитанного запахом сушеных трав и застарелой соломы, открытое пространство ударило по органам чувств наотмашь. Свет, хоть и приглушенный свинцовыми облаками, заставил парня прищуриться, а резкий порыв воздуха едва не унес остатки тепла.       На нем теперь была казенная солдатская сбруя, притащенная Хансом из каких-то закромов. Грубые сапоги, подбитые массивными гвоздями, ощущались на ногах непривычно весомо; каждый шаг по твердой, подсохшей корке земли отдавался глухим стуком. Высокое голенище плотно обхватывало икры, серая льняная рубаха, хоть и была чистой, колола плечи и шею тысячей мелких заноз, а широкие бриджи, заправленные в сапоги, топорщились пузырями на коленях.       Леха осторожно перенес вес на другую ногу. Рана на бедре отозвалась тянущей, тупой болью, заставляя его слегка прихрамывать, но это было лишь досадной помехой по сравнению с тем состоянием, в котором он пребывал неделю назад. — Пфлюгцайт, парень, — пробасил Ханс, неспешно выходя следом.       Лекарь с видимым удовольствием раскуривал длинную глиняную трубку. Сладковатый, тяжелый дым смешивался с ароматами хвои. Мужчина кутался в добротную куртку из валяной шерсти, которая явно не боялась пронизывающего ветра.       С гор спускался ледяной бриз. По ощущениям все это напоминало начало апреля где-нибудь в средней полосе: снег уже сошел, оставив после себя лишь влажные темные пятна и податливую грязь, но весна еще не успела по-настоящему прогреть землю. Воздух был кристально чистым, пропитанным сыростью растаявшего снега и чем-то бесконечно свежим.       Над частоколом форта, заслоняя добрую треть неба, высились исполинские кряжи. Черные горы — так назвал их Ханс. Алексей задрал голову, разглядывая их зазубренные пики. В тусклом весеннем свете они казались скорее пепельно-серыми, неприступными и безмолвными.       Черные горы. Юг Империи, юг Виссенланда — это то, что Леха узнал вчера у Ханса. То, что знал и так. За этими горами Порубежные княжества.       А внутри, в глубоких кавернах и заброшенных гномьих штольнях плодились гоблины. Сам форт был невелик. По периметру тянулся высокий частокол из заостренных бревен, потемневших от времени. С внутренней стороны вдоль стен шел боевой ход — грубо сколоченный помост на подпорках, по которому мерно прохаживались немногочисленные часовые. Их алебарды тускло поблескивали, вычерчивая в воздухе строгие линии.              Очередной порыв ветра забрался под тонкую рубаху, заставив парня поежиться. Он с нескрываемой завистью покосился на лекаря. Ханс выглядел максимально уютно в своей куртке из плотной, валяной шерсти. Мужчина не спеша раскуривал трубку, щурясь на бледное солнце за облаками. — А мне... что-нибудь такое не положено? — Леха кивнул на куртку, обхватив себя руками за плечи. Ханс весело ухмыльнулся, выпуская облако ароматного дыма в сторону гор. — Тебе полезно проветрить кости, Алекзи. Глядишь, дурь из головы быстрее выветрится. Да и тащить дублет мне лень было. Двигайся больше и согреешься.       Лекарь коротко хохотнул и подтолкнул парня вперед, к центру двора.       С десяток новобранцев у дальнего края частокола усердно, дырявили копьями соломенные манекены. Удары сопровождались короткими, гортанными выкриками и шелестом разлетающейся трухи. Чуть левее несколько человек тащили тяжелые холщовые мешки к длинному приземистому зданию, из трубы которого валил густой сизый дым. Пахло той самой подгоревшей кашей, ставшей для Алексея единственным мерилом времени за последние дни.       Это были первые живые люди, которых он видел с момента своего «пришествия», не считая невозмутимого костоправа. Солдаты провожали его настороженными взглядами. В их глазах читалось не столько сочувствие, сколько угрюмое любопытство к чужаку.       Парень чувствовал, как по коже пробегает неприятный зуд. Он прекрасно понимал: слухи в таких закрытых местах разлетаются быстрее лесного пожара. История о голом человеке, найденном среди трупов гоблинов, наверняка обросла жуткими подробностями.       Ханс остановился у приземистой пристройки и кивком указал на крепко сбитого мужчину. — Поссе! — крикнул лекарь. — Принимай пополнение. Живой, целый, почти не хромает.       Тот, кого назвали Поссе обернулся. Он был довольно невысок, с острой бородкой и лицом, словно высеченным из дубовой коры. Его взгляд, холодный и колючий, прошелся по парню сверху вниз, задерживаясь на подбитых сапогах и бледном лице. — Алек-зи, — произнёс он наконец. Имя в его устах звучало как приговор. — Значит, ты тот самый оборванец.       Это был не вопрос.       Он подошел ближе, обходя парня по кругу, словно лошадь на ярмарке. Алексей замер, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, но вовремя прикусил язык. Поссе сплюнул в грязь прямо под ноги парню. — Говорю один раз, — Поссе остановился прямо перед ним, смотря снизу вверх, обдав запахом дешевого табака и прогорклого жира, — Мне плевать, из какой дыры ты вылез. Ты в моем форте. Ты жрал наш хлеб, ты извел запасы нашего лекаря, и ты носишь одежду, за которую платит наш любимый Виссенланд.       Сержант ткнул коротким, заскорузлым пальцем в грудь парня, глядя снизу вверх. — Ты отработаешь каждый медный пенни, потраченный на твою шкуру. Он ухмыльнулся. — Начнешь с дерьма.