Часть 12

      Форт жил своей размеренной жизнью — и Алексей в ней занимал место где-то между волом и лопатой.       Дни шли один за другим, похожие, как бревна в частоколе. Конюшни, кормушки, дрова, колодец, помои, голубятня — всё это наваливалось с утра и не отпускало до заката.             Казалось, именно на нем сошлась вся грязная работа этого пятачка цивилизации на краю гор.       Алексей перехватил тяжелую бадью с помоями, чувствуя, как деревянная дужка впивается в мясо. Плечи сводило судорогой. Казалось, за эти пять дней он перетаскал на себе весь гарнизонный скарб, вычистил все конюшни и выгреб столько дерьма, сколько не может произвести даже целая кавалерийская дивизия.       Форт — по сути, кусок скалы, обнесенный частоколом и застроенный угрюмыми срубами, — оказался прожорливым чудовищем. Здесь постоянно что-то ломалось, тупилось, засорялось или требовало немедленной переноски из пункта «А» в пункт «Б». На Алексея сваливали всё. — Эй, Алекзи! Шевелись, пока кони не задохнулись в собственном навозе! — гаркнул Поссе.       Парень даже не повернул головы. Он молча вылил зловонную жижу в канаву за стеной, вытер лоб испачканным предплечьем и направился к плацу. Это стало его личной традицией и маленьким утренним адом.       Сержант Поссе уже стоял в центре площадки, наблюдая за тем, как рекруты — такие же измотанные и злые — отрабатывают удары тяжелыми деревянными мечами. Он напоминал старый пень, который невозможно выкорчевать: приземистый, кряжистый, с лицом, как древесная кора.       Алексей подошел и встал прямо перед ним. — Сержант, — голос парня прозвучал хрипло от пыли и усталости.       Поссе медленно перевел взгляд на него. В маленьких глазках-щелках мелькнуло нечто, подозрительно похожее на удивление, смешанное с раздражением. Пятый день. Пятая попытка. Другой бы уже смирился с ролью конюха, но этот пришелец из ниоткуда продолжал гнуть свою линию. — Ты снова здесь, — констатировал сержант. Алексей выпрямил спину. — Я могу больше, чем выгребать конюшни.       Поссе внезапно и очень коротко усмехнулся. Это была не добрая улыбка, а скорее оскал старого пса, который увидел забавную глупость щенка.       Удар в живот был резким и привычным. Сержант не вложил в него и половины силы, но Алексей пошатнулся и отступил на два шага. В этот раз он не согнулся, лишь хмуро не отрывал взгляда от Поссе. ***       Вечер в столовой пах кислой капустой, застарелым потом и дешевым табаком. Огромный сруб, служивший одновременно столовой и залом для собраний, тонул в неверном свете масляных ламп и жаре камина. Алексей сидел на краю длинной скамьи, сосредоточенно ковыряя ложкой в миске с серой кашицей, в которой изредка попадались волокна жесткого мяса. Руки подрагивали. — Не надоело еще? — Курт, сидевший напротив, придвинул к себе кружку с мутным пивом. — Нет, — соврал Алексей. — Зачем тебе это? — протянул Курт прищурившись, — никто не хочет в армию. — Он просто тупой, — раздалось рядом.       Эббо, здоровяк с бычьей шеей и тяжелым подбородком, сидел чуть поодаль, лениво обгладывая кость. Он чавкал громко, с каким-то вызовом, демонстрируя всем присутствующим крепость своих челюстей и отсутствие воспитания. Алексей медленно положил ложку. — Странный ты, чужак, — продолжал Эббо, выплевывая кусок хряща прямо на земляной пол. — Чем дальше, тем страннее. Внутри Лехи, где-то за слоями физической усталости, начала шевелиться холодная, колючая злость. Она копилась все эти дни — вместе с грязью под ногтями, вместе с насмешками и ударами сержанта. — Что ты ко мне привязался, а? — Леха поднял взгляд на верзилу. — А ты как думаешь?       Здоровяк дожевал, вытер жирные пальцы о штаны и подался вперед, наваливаясь грудью на стол. — Ты мне не нравишься, — отчеканил он. — И не только мне, если хочешь знать. — А я не девка, чтобы тебе нравиться, — парировал Леха, не отводя взгляда.       Курт коротко, лающе хохотнул, но остальные солдаты за столом промолчали. Эббо же не смутился. Он подался вперед, нависая над столом массивной тушей. — И все же. Слишком ладно всё складывается.       Скамья взвизгнула, когда он поднялся. Ростом Эббо был почти под потолок — в полумраке сруба он казался темной горой. — И память тебе, вишь, отшибло. Очень удобная история, нет? — Не начинай, брат, — попытался вклиниться Курт. Эббо же повернулся к залу, обводя солдат взглядом. — Часто вы находите голых мужиков в лесу? — спросил он, и его голос ударился в стропила. — Я — нет. — отозвался жилистый парень с другого конца стола, почесывая небритую щеку. — А вот матушка моя, помню, батю частенько нагим находила. Правда, не в лесу, а всё по канавам да подворотням. Да и пьян он был чаще, чем трезв...то есть всегда!       По залу прокатился гогочущий смех. Напряжение на мгновение спало, но Эббо даже не улыбнулся. Его лицо застыло в суровом выражении. — Вот и я нет, — отрезал он, пресекая веселье. — Но вот что важно. Вспомните ту ночь и свет Мертвой луны.       Смех оборвался мгновенно. Словно кто-то невидимый набросил на столовую тяжелый, холодный полог. Воздух в помещении загустел, стал липким. Солдаты, еще секунду назад расслабленные, подобрались. — Курт! — Эббо ткнул пальцем в сторону парня. — Ты же помнишь, что я сказал тогда? Мы смотрели на её изогнутый серп. Она словно улыбалась нам своей гнилой, бледно-зеленой улыбкой. — Как ты завернул, брат... — Курт попытался выдавить ухмылку, — Может, тебе в менестрели податься? Сказки сказывать? — А я сказал, что не к добру это всё! — Эббо перекрыл его голос, не давая соскочить с темы. — Было такое? — Было, — неохотно признал Курт. — А наутро вы нашли его, — Эббо медленно перевел палец на Алексея. — Случай? Или рок выплюнул нам “Алекзия” на погибель?       Столовая погрузилась в тяжелое молчание. Теперь на Алексея смотрели все. В этих взглядах не было открытой ненависти — пока нет. Но настороженность.       Леха смотрел в ответ, обводя их взором. Для этих людей не существовало физики и химии. А мир был местом, где боги гневаются, и злобная луна может родить чудовище. И сейчас он, Леха, выглядел в их глазах именно таким «подарком» с небес.       Он медленно отодвинул скамью. Скрип дерева о землю показался оглушительным.       Встав, парень расправил плечи. Эббо был выше, шире в кости, его кулаки размером почти с голову Лехи. Но Алексей смотрел прямо в зрачки верзилы, не позволяя себе моргнуть. В этот момент он понял: если он сейчас промолчит, если отведет взгляд — его судьба в этом форте будет решена. И решит её не сержант Поссе, а вилы в бок или «случайное» падение со стены в темную ночь. — Хватит ходить кругами, Эббо, — голос Алексея был тихим, но в наступившей тишине его услышал каждый. — Говори как есть. Не тяни.       Тишина в столовой сделалась такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом. Эббо не мигал. Его зрачки, маленькие и темные на фоне воспаленных белков, впились в лицо Алексея.       Курт, напротив, выглядел вызывающе спокойным: он откинулся на спину, подпирая плечом шершавую стену сруба, и на его физиономии застыла кривая ухмылка, которая казалась хищным оскалом из-за шрама на губе. Остальные солдаты замерли, превратившись в безмолвные изваяния, ожидающие развязки.       Леха чувствовал, как внутри все сжимается. Кишки завязались в тугой, горячий узел, а во рту стало сухо и горько. Он понимал: сейчас решается, кем он будет в этом гребаном форте — человеком или диковинным зверем, которого рано или поздно забьют камнями из чистого суеверия. Потом ударил колокол. Не один раз — часто, резко, захлёбываясь. Динь! Динь! Динь! Динь! Динь! Резкий, дребезжащий звук вспорол тишину. Курт уже стоял. — К оружию! — воскликнул Курт.       И столовая взорвалась. Скамьи загрохотали по доскам, кружки полетели, кто-то опрокинул миску. Всё это стадо в тридцать рыл ломанулось к выходу, не разбирая дороги. Алексея толкнули в плечо, потом в спину, потом просто понесло потоком — он успел лишь упереться ладонями в дверной косяк, чтобы не вылететь кубарем на крыльцо.       На улице стремительно темнело. Небо наливалось тяжелым, свинцовым цветом, а тучи, набухшие от влаги, висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки частокола. Пахло скорым дождем, озоном. В центре плаца, у вкопанного столба, стоял сержант Поссе. Он методично и яростно лупил в колокол, и каждый удар отдавался в зубах Алексея противным зудом.       Чуть дальше, возле приземистого здания лазарета сидел солдат, его голова была запрокинута, а по лицу бежала кровь. Белая ткань бинтов в сумерках казалась неестественно яркой, пока ее не начинали заливать темные пятна. Ханс бинтовал его одной рукой и одновременно орал что-то двум рекрутам, тащившим ещё одно тело. Те тащили неловко, спотыкались. — Тащите его внутрь! Живее, мать вашу! — орал Ханс, не оборачиваясь.       Курт, Эббо и основная масса солдат, не сговариваясь, рванули к длинному сараю оружейной. Алексей же, поддавшись какому-то неясному импульсу, метнулся к лазарету. Он поспел как раз к тому моменту, когда Ханс закончил с первым раненым и нырнул в дверной проем, следуя за парой бойцов, тащивших второго.       Едва переступив порог, Леха замер. Воздух внутри был густым от испарений: здесь смешались запахи крови, рвоты и знакомые запахи трав.       На узкой койке лежал человек. Еще в сознании. Его глаза бешено вращались, а пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно впивались в края раны на животе. Кольчуга была разорвана, плотная стеганка, под ней, висела лохмотьями. Из зияющего разрыва лезли скользкие, багрово-сизые петли кишок.       Желудок Алексея совершил кульбит. К горлу подступила горячая, жгучая желчь. Он сглотнул, вонзая ногти в ладони, чтобы не выдать все содержимое ужина прямо на дощатый пол. — Держи его! — рявкнул Ханс одному из помощников.       Лекарь работал быстро, Он влил раненому в рот что-то белёсое из склянки, тот захлебнулся, закашлялся, но проглотил и почти мгновенно перестал метаться, хотя стонать не прекратил. — Воды! Горячей воды и чистых тряпок! — продолжал командовать Ханс.       Сам он взял массивные ножницы и начал резать стёганку. Ткань поддавалась плохо. Двое бойцов с натугой стягивали с раненого кольчугу. Железные кольца скрежетали, цепляясь за куски плоти.       Леха стоял у входа и смотрел — не из любопытства, а потому что ноги не двигались. Он думал о том, какой силы должен быть удар, чтобы так. Кольчуга — это не рубаха. Она не рвётся просто так. Это выглядело так, будто по человеку ударили огромной зазубренной пилой или рванули его когтями невероятной мощи. — С дороги! — в спину толкнули так сильно, что Алексей едва не упал.       В лазарет ввалился Поссе. И не один. Рядом с ним был юноша — лет двадцати, не больше. Леха видел его раньше, но лишь издалека. Холеный, с тонкими усиками, которые он явно отпускал с усердием и надеждой, в чистом мундире, сидящем на нем слишком идеально для этого забытого богами места..       Они оба подошли к койке. Юноша побледнел, его кадык судорожно дернулся, но он заставил себя смотреть на изувеченного солдата. — Зеленокожие? — голос лейтенанта сорвался на высокой ноте. — Орки, — коротко ответил Поссе.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь хлюпающими звуками, с которыми Ханс обмывал рану, да стонами с тяжелым, хриплым дыханием раненого. Снаружи слышался топот множества ног и отрывистые команды — форт готовился к обороне.       Лейтенант посмотрел на Поссе. Алексей видел, как побелели костяшки пальцев, когда юноша вцепился в рукоять сабли, что висела в ножнах. Алексей чувствовал его страх…и от этого его собственные кишки свернулись в узел, в этот раз вовсе не от отвращения. — Никаких патрулей, — наконец выдавил лейтенант, стараясь придать голосу твердость. — Утроить стражу. И пошлите голубей. — К кому, господин лейтенант? — Поссе прищурился. — Ко всем! В Виссенбург, в ближайшие деревни, форты… Молодой помолчал. Облизнул губы. — И... запалите костры. По периметру. Я не хочу, чтобы эти твари вынырнули из тени прямо под нашими носами. — Но лейтенант. — Поссе кивнул в сторону частокола. — там же лес. Искры полетят, мы спалим лес и сами себя поджарим. — В бездну лес! — вдруг вскрикнул лейтенант, и на его бледных щеках проступили красные пятна. — Выполняйте!       Поссе кивнул. Его взгляд скользнул по помещению и наткнулся на Алексея, который всё еще стоял в углу, чувствуя себя лишним в этой кровавой драме. — Алекзи! — рявкнул сержант так, что парень вздрогнул. — Тащи дрова!       Алексей не стал спорить. Он развернулся и выскочил из лазарета, жадно вдыхая холодный воздух, который теперь казался божественным после вони госпиталя.