Часть 17

      Орки и гоблины разбежались, увидев отрубленную голову вожака.        Алексей дрожал. Не то от холода, не то от внезапно схлынувшего напряжения. Он уже стоял внизу, во дворе. У ног, в грязи, валялась та самая башка. Казалось, весь мир навалился на ослабевшее тело. Хотелось развалиться, пусть бы и на этой грязи. Но отчего-то он стоял.       Занялся рассвет. Снежные шапки Черных гор запылали алым и оранжевым. Рассвет медленно стекал по склонам вниз, и где-то там, в вышине, уже было утро. А здесь, внизу, ещё стояла та серая муть утренних сумерок, которая хуже темноты — уже видно, но ничего не разобрать.        Порезанные ладони саднили, кровь медленно стекала по пальцам в месиво под ногами. Рёбра ныли при каждом вдохе. Стёганка была мокрой насквозь — от дождя и от пота.  Перед глазами вспыхнула плашка, отчего он дернулся. КВЕСТ ВЫПОЛНЕН: «Двенадцать подвигов... Алекзи. Часть 2. Немейский орк.»  Награда получена: Великая сила.  Ты взглянул в глаза Смерти. И не моргнул.  Плашка истаяла. И... ничего.  Двор остался двором. Грязь осталась грязью. Ладони продолжали кровить.  — Ну конечно, — скривился он, — как всегда с этой сучьей системой. Одни вопросы и никаких ответов.       Кто-то хлопнул его по плечу.       Это был Поссе. Сержант не остановился, шлепая по грязи к штабному зданию. Он шёл энергичным пружинистым шагом, будто и не рубился полночи с зеленокожими. Леха проводил его взглядом и вдруг заметил заткнутый за пояс массивный пистоль. Неужели это был он? Тот самый выстрел, спасший Алексею череп от неминуемого размозжения?               В груди похолодело, стоило ему посмотреть на выживших. Их осталось совсем мало. Десятка полтора, может чуть больше — большинство изранены и с той особенной неподвижностью, которая бывает у людей, когда адреналин уже ушёл, а мысли ещё не вернулись.        Несколько мертвых лежало у частокола. Их лица были серыми и землистыми. Леха вгляделся, боясь узнать среди них своего единственного товарища. Ханс ковылял между ранеными, заметно хромая. Бинт, настойка, пара слов и дальше. Работал так, будто ничего другого не существовало.         Эббо же сидел у стены столовой, голый по пояс, привалившись спиной к брёвнам. Повязка шла наискось через весь торс — от плеча к бедру, широкая, уже потемневшая с одного края. Здоровяк поймал взгляд Алексея и зыркнул с угрюмой злобой. Злой — значит будет жить.       И снова кто-то хлопнул по плечу.       Курт стоял рядом со своей вечной кривой ухмылкой из-за шрама на губе. Только сейчас ухмылка не шла дальше губ. Леха уставился на него. — Не напоминай, — сплюнул Курт.  Левая половина лица была перемотана тканью, повязка в том месте, где должен был быть глаз, темнела от крови. — А глаз... Тот качнул головой. — Больно? — глупо брякнул Алексей.  — А ты как думаешь? Они замолчали. Орочья голова лежала у их ног.  — Здорово ты это придумал, — кивнул Курт на стену — показать тварям, что их вожак сдох. — Это был Ханс. — Значит, здорово Ханс придумал. Курт пнул сапогом орочью голову. Та перевернулась, выставив напоказ пустые залитые кровью глазницы.  — Ты его так? — Да. — Силён, — протянул Курт. Помолчал немного, глядя на мёртвую морду. — Будет что детишкам рассказать.  Алексей недоуменно уставился на него. — У тебя есть дети? — Нет, но будут же когда-нибудь. Дома меня ждет наречённая — златовласая Хельга. Девица, каких во всем Виссенланде не сыскать, а то и в целом свете. Курт мечтательно вскинул лицо к утренним облакам. — Мы с ней с детства, считай. Отец её меня вечно гонял. А Хельге все весело было. — Ты не говорил, что у тебя есть невеста. — А ты не спрашивал. Курт хотел было еще что-то сказать, но дверь штаба распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Из проёма вылетел молодой лейтенант. За ним — Поссе, с лицом темным и каменным. — Это неправильно, — сказал сержант. Лейтенант даже не посмотрел. — Коня! Двор молчал. Пока с конем возились и вели его, каждая пара глаз угрюмо смотрела на юношу. Наконец, лошадь подвели, лейтенант поставил ногу в стремя, вскочил в седло. Ворота медленно отворились, за ними стелился светлеющий, молочный туман. — Я за подмогой, — бросил он, ни на кого не глядя. Копыта ударили по грязи и вскоре лейтенант растворился в мареве. Поссе сплюнул, глядя ему вслед. — Чего расселись?! Собирайтесь. Мы уходим. ***       Солнце стояло в зените, приятно припекая макушку. Воздух дрожал, наполненный стрекотом насекомых и запахом разогретой травы. Они двигались по узкой тропе, огибающей горный склон. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался хвойный лес: высокие, уходящие в небо ели и сосны отбрасывали густую, прохладную тень, в которой почти не ощущалось дневного зноя. Хвоя под сапогами пружинила, источая терпкий смолистый аромат, смешанный с запахом прелой земли и влажного мха.        Позади, закрывая горизонт, мощным барьером высились Черные горы. Их каменистые пики, казавшиеся отсюда безжизненными и холодными, упирались в безоблачное небо. Алексей топал по тропе, чувствуя, как ребра ныли при каждом вздохе. Возможно, не говорить об этом лекарю было неправильным решением. Но язык не поворачивался жаловаться на это, глядя на раненых, истекающих кровью ребят.        Зато ладони были перебинтованы. Это постарался Курт.       Товарищ шел рядом. Новая повязка белела на солнце. На губах играла вечная ухмылка, но он почти не говорил с самого отправления.       За спиной с глухим скрипом осей тянулись повозки, запряженные волами; их тяжелое дыхание и редкое постукивание копыт нарушали лесную тишину. Они везли тех, кто уже не мог идти сам, и остатки имущества, которое сержант счел нужным вывезти из оставленного форта. И в ближайшей растянулся Ханс. Пока другие раненые стонали и причитали, лекарь флегматично покуривал трубку. Должно быть, он уже сделал все, что мог.       А Поссе… Поссе был Поссе. Он бодро вышагивал перед Лехой и ни бессонная ночь, ни орки ему были нипочем.       Шагах в двадцати, сбоку от тропы, лес расступался, обнажая край обрыва. Там начинался резкий спуск к реке, которую Леха не видел, но отчетливо слышал.  — Река Сол, — негромко сказал Курт, еще минут тридцать назад, когда тропа только приблизилась к обрыву, — стремительная, пусть и не очень глубокая.  С тех пор Курт молчал.       Форт остался далеко позади и Алексей все никак не мог понять, что чувствует. Не облегчение и не тоску — что-то между, без названия. И неясно, то ли его выпустили из тюрьмы, то ли вышвырнули из дома. Меньше месяца он провёл за теми брёвнами, сначала страдая от ран, потом страдая от дерьма, да работы, и кажется ни разу нормально не выспался. И все же…       От безделья лезли всякие мысли, те, что он старательно гнал от себя все это время. О том мире, что остался в прошлом.        Он поссорился с матерью в тот вечер. Наговорил лишнего. А теперь жалел.        Леха досадливо пнул камешек.        Она всегда была уставшей, часто болела. Но все равно находила время потрепать его по голове, несмотря на то, что он далеко не ребенок.       А ведь дед всегда наставлял: не говорить и не делать того, о чем потом пожалеешь.  Интересно, ждут ли они, ищут ли? Он не знал, сколько времени прошло там. И прошло ли вообще — может, то утро в том мире ещё не кончилось, а может, давно сменилось другими утрами, которых он не видел.       Стало не по себе. Но что он может? Лишь прогнать темные мысли.       Но мысли все никак не хотели уходить.       Вспомнилась Катя. Их последняя встреча.       Тогда она сказала ему, глядя голубыми глазами поверх стаканчика кофе: «Ты хороший, Леш, правда. Но скучный, безынициативный. Жизнь у тебя — работа, дом, и игры эти дурацкие. Никаких эмоций».       А голос у нее был такой спокойный-спокойный и немного снисходительный. Затем она просто встала и ушла, оставив его одного посреди шумного зала.               Леха коротко хохотнул, глядя на перебинтованные ладони. Черт знает почему, но было смешно. Что сказала бы Катя теперь, узнай, во что «гоняет» её бывший сейчас? — Полное погружение, — пробормотал Леха, взглянув назад, на громадину Черных гор. — А тебе весело, как погляжу, — раздался голос Курта. От него тянуло запахом травяного настоя Ханса, столь знакомым Алексею.  — Не особо. Вспомнил кое-что. — Так-так. — Курт покосился на него уцелевшим глазом. — И что же? А то всё «не помню, да не помню».        Леха осекся, сдержав внезапный порыв рассказать этому человеку всю правду. О себе, о своем мире. Но закончить на костре не очень хочется, хотя вряд ли Курт бы сдал его… но кто знает? — Ты как рассказал о своей Хельге, так и мне вспомнилась моя. Помнится смутно, но звали её Екатериной.       Курт окинул его внимательным взглядом. — Ты точно кислевит. — Может быть. — Ну и, ждет тебя Катерина? — Вряд ли. Насколько вспомнилось — бросила она меня. Сказала, что я скучный и жизнь моя — болото.       Курт вдруг расхохотался, а потом ойкнул и прижал ладонь к повязке. — Не смешно, — с легкой улыбкой отозвался Леха. — Женщины, — внезапно протянул, идущий впереди Поссе. Парни переглянулись. И все.  Сержант продолжал шагать, как шагал. Леха удивленно уставился на его затылок, пытаясь понять — это было началом какой-то мысли или законченным суждением. Затылок молчал.