Часть 2

Боль пришла первой. Она ворвалась в сознание раньше, чем мысли — острая, пульсирующая, мерзкая. Левая нога горела огнём от колена до самой щиколотки, ладони саднило так, будто их натирали битым стеклом, и где-то глубоко в груди поселилась тупая, ноющая тяжесть — память о том, как сильно она ударилась о булыжники. Эва открыла глаза, осторожно приподнялась на локтях, оглядывая комнату. Утро пробивалось сквозь щели между портьерами — мутное, серое, какое и бывает в Вероне, когда туман не желает отпускать город из своих лап. Свеча на столе давно догорела, оставив после себя лужицу воска и чёрный фитиль. Где-то в доме хлопнула дверь — слуги начали день. Она села, свесив ноги с кровати, и осторожно коснулась левой ступни. Боль отозвалась где-то в колене, острая, режущая. Эва выдохнула и заставила себя встать. Нога взвыла. Мир качнулся, перед глазами поплыли тёмные пятна, но она устояла, вцепившись в спинку кровати. «Ничего, — сказала она себе тем голосом, который четыре года не давал ей рассыпаться на куски. — Ничего. Ты справишься». Она всегда справлялась. Хромая, цепляясь за стены и мебель, Эва добралась до зеркала. То, что она увидела, заставило её горько усмехнуться. На неё смотрела чужая девушка. Бледная, с синими тенями под глазами и растрёпанными волосами, которые за ночь превратились в колтун. Плащ — тот самый, серый, в котором она ездила к Ливию — было измято, испачкано у коленей и на рукавах. На левом боку темнело пятно — то ли грязь, то ли кровь. Она отвернулась от зеркала и начала раздеваться. Движения давались тяжело — каждый раз, когда она наклонялась, нога стреляла болью, каждое прикосновение к ладоням отзывалось жжением. Но она справилась. Скинула платье, натянула чистое — тоже серое, закрытое, с длинными рукавами, чтобы никто не увидел синяков. Волосы кое-как расчесала и собрала в низкий пучок. Нога болела всё так же, но ходить стало чуть легче, если не сгибать колено. Эва приноровилась и теперь двигалась по комнате медленными, осторожными шагами, почти не прихрамывая, если сосредоточиться. Сосредоточиться не получалось. Потому что стоило ей остановиться — и в голову лезли воспоминания прошедшей ночи. Чёрный конь, возникший из тумана. Красные волосы, развевающиеся на ветру. Глаза — в них горел огонь, дьявольский, пугающий, прекрасный. Аш. Она проговорила это имя про себя, и по спине пробежала предательская дрожь. Не от холода. Не от страха. От того, как он смотрел на неё — сверху вниз. От того, как его пальцы впились в её талию, как он дёрнул её за волосы, заставляя запрокинуть голову. От того, как сказал: «Мы ещё встретимся». Эва сжала челюсть, заставляя себя думать о другом. О Ливии. О побеге. О колье, которое теперь в надёжных руках. Всё идёт по плану. Через неделю — или две — она исчезнет. Навсегда. Отец, Амен, этот город, эти стены, эта клетка — всё останется позади. Но Аш?.. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Ей нет дела до незнакомца, который спас её посреди ночи, а потом потребовал долг. У неё нет времени на загадочных всадников с горящими глазами. У неё есть только один путь — к свободе. «И всё же... он спас меня». Эва посмотрела на свои ладони — содранная кожа, запёкшаяся кровь, мелкие камешки, которые она так и не вытащила. Если бы не он, она лежала бы сейчас в какой-нибудь канаве, замёрзшая, избитая, может быть, даже мёртвая. «Но он потребовал долг. Ничего не даётся просто так. Я знаю это лучше других». Она перевязала ладони чистыми лоскутами — неловко, кое-как, но хотя бы кровь не будет пачкать всё вокруг. Потом натянула сапоги, стараясь не задеть больное колено, и, хромая, направилась к двери. В коридоре было тихо. Солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать утренний полумрак, и факелы на стенах догорали, чадя маслянистым дымом. Эва двинулась к лестнице, держась за перила, и на полпути столкнулась с Мэри. Служанка взглянула на неё — и замерла. — Миледи… — Мэри перевела взгляд с её лица на перевязанные ладони, на то, как она стоит, перенеся вес на правую ногу, и в её глазах мелькнула тревога. — Что случилось? Вы упали? — Упала, — коротко ответила Эва, не останавливаясь. — Вчера вечером. На лестнице в библиотеке. Поскользнулась. Мэри, кажется, не поверила, но спорить не стала — не её дело. — Вам нужна помощь, миледи? Прислать лекаря? — Не нужно, — Эва прошла мимо, стараясь не хромать слишком заметно. — Я в порядке. Она не была в порядке. Но лекарь — это вопросы. А вопросы — это отец. «Сначала конюшня». Мысль пришла внезапно и вцепилась мёртвой хваткой. Эва почти не надеялась, что Искра вернулась — лошади умные, но испуганные лошади несутся куда глаза глядят, и найти дорогу домой могут далеко не все. Скорее всего, кобыла сейчас где-нибудь на окраине, в руках чужих людей, а отец, когда узнает, устроит разнос… Но если Аш сдержал слово насчёт лошади… Эва не знала, чего больше боялась — того, что конюшня окажется пустой, или того, что Искра будет стоять на своём месте, как будто этой ночи никогда не было. Как будто всадник с красными волосами — всего лишь плод её воображения, бред уставшего разума. Она спустилась по чёрной лестнице, ведущей к заднему двору, и вышла на улицу. Утренний воздух был холодным, влажным, пропахшим туманом и мокрой землёй. Эва прижала руки к груди, пряча перевязанные ладони в складках платья, и зашагала к конюшне. Каждый шаг давался с трудом. Нога ныла, колено отказывалось сгибаться, и к тому моменту, когда она добралась до тяжёлой деревянной двери, она уже вся взмокла от боли и напряжения. Конюшня пахла сеном, лошадьми и старой кожей. Где-то в глубине фыркнула чья-то лошадь, зашуршала солома. Эва сделала шаг внутрь — и замерла. В третьем стойле, там, где всегда стояла Искра, её серая кобыла жевала сено и казалась совершенно спокойной. Ни ссадин, ни царапин. Ни следа того, что ночью она носилась по тёмным улицам Вероны, обезумев от страха. Эва подошла ближе, протянула руку к морде лошади. Искра узнала её, ткнулась влажным носом в ладонь, всхрапнула. — Как ты здесь оказалась? — прошептала Эва, гладя её по шее. — Как? Она обошла лошадь, осматривая седло — оно было на месте, даже попона та же, в которой она выезжала ночью. Никаких следов падения, никаких повреждений. Словно кто-то подобрал перепуганную лошадь, привёл обратно, расседлал, накормил и уложил спать, пока её хозяйка лежала в своей комнате, облизывая раны. «Аш». Имя само всплыло в голове, и Эва замерла, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки. Он сдержал слово. Он обещал, что лошадь будет в конюшне к утру — и вот она здесь, живая и невредимая. Он не соврал. Он сделал то, что сказал, хотя мог бы просто уехать в туман и забыть о ней, оставив разбираться со своими проблемами. «Но он не забыл. И он сказал, что мы ещё встретимся». Эва почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, опасное — то самое чувство, которое она пыталась заглушить с тех пор, как он исчез в ночи. Его голос, его прикосновения, его властное «теперь ты мне должна» — всё это врезалось в память глубже, чем следовало бы. — Глупо, — прошептала она себе под нос, отворачиваясь от лошади. — Глупо и опасно. Она не знает, кто этот Аш. Не знает, откуда он, зачем оказался в той части города в полночь, почему вообще решил помочь ей. Он мог быть кем угодно — разбойником, шпионом, беглым преступником. Но он вёл себя как человек, привыкший повелевать. Как человек, который никогда не слышал слова «нет». «Он назвал меня принцессой». Эва усмехнулась собственной глупости. Какая же она принцесса — с синяками под глазами и разодранными ладонями, с отцом-тираном и женихом, который смотрит на неё как на дорогую вещь. Но в ту ночь, когда он держал её в седле, прижимая к своей груди, она почувствовала себя… по-другому. Не вещью. Не куклой. Кем-то, кого выбирают. Кем-то, ради кого готовы рисковать, нарушать правила, идти против здравого смысла. «Хватит». Эва разжала пальцы, отпуская гриву Искры, и, хромая, направилась к выходу из конюшни. Она не будет думать о нём. Не будет гадать, кто он и когда — и если — они встретятся снова. У неё есть план. У неё есть Ливий. У неё есть побег, который спасёт её от Амена, от отца, от этой проклятой жизни. «А Аш… Аш останется в тумане, где ему и место». Она почти поверила в это. Почти. Завтрак начался без неё — в этом Эва убедилась, когда, хромая, вошла в столовую. Отец сидел во главе длинного стола, и в его руке — на счастье — была не тарелка, а бокал с вином. Уже второй, судя по тёмным разводам на скатерти. Его лицо раскраснелось, глаза сузились, и когда он поднял взгляд на дочь, воздух в комнате словно заледенел. — Ты опоздала, — произнёс он, и это прозвучало не как упрёк, а как приговор. Эва присела в реверансе — насколько позволяла больная нога, стараясь не хромать слишком заметно. — Прошу простить меня, милорд. Я плохо спала и… — Что с твоими руками? — перебил он, и его взгляд упал на перевязанные ладони, которые Эва тщетно пыталась спрятать в складках платья. Она помолчала секунду, подбирая слова. — Вчера вечером я поскользнулась на лестнице в библиотеке. Упала. Ничего серьёзного. — На лестнице в библиотеке, — повторил отец, и его голос сочился ядом. — Ты что, слепая? Или просто неуклюжая, как деревенская корова? Эва промолчала, опустив глаза. Лучше было не отвечать, когда он в таком настроении. — Иди сюда, — приказал он, махнув рукой. — Покажи. Она сделала несколько шагов вперёд, стараясь не хромать, но нога подвела — на третьем шаге колено пронзила острая боль, и Эва невольно качнулась, перенося вес на здоровую ногу. Этого оказалось достаточно. Отец прищурился, отложил бокал и медленно поднялся из-за стола. Обогнул его тяжёлой, вразвалочной походкой и остановился перед ней, глядя сверху вниз. — Ты хромаешь. — Небольшой ушиб, — ответила Эва, поднимая голову и встречая его взгляд. Глаза у отца были мутными — он начал пить задолго до завтрака. Это плохо. Очень плохо. — Ушиб, — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Где? Тоже на лестнице в библиотеке? Или, может быть, ты решила прогуляться по конюшне ночью? Эва замерла. Откуда он мог знать? Неужели кто-то из слуг видел, как она возвращалась? Или Грегор проболтался? Она уже открыла рот, чтобы ответить, но отец не стал ждать. Его рука взметнулась вверх и опустилась на её щёку с такой силой, что Эва пошатнулась и врезалась плечом в стену. В глазах потемнело, во рту появился привкус крови. — Ты врёшь! — заорал он, и в его голосе была вся та злоба, которую он копил годами, выплёскивая её на неё каждый раз, когда жизнь шла не по его правилам. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепой? У тебя сегодня встреча с лордом Аменом! А ты ходишь, как калека, с разбитыми руками и хромаешь на одну ногу! — Отец, я… — Молчать! Второй удар пришёлся в плечо, третий — по рёбрам, туда, где уже синели старые синяки. Эва сжалась, закрывая голову руками, но не закричала. Не заплакала. Четыре года она училась молчать под его ударами, и сегодня не собиралась нарушать это правило. Отец бил её до тех пор, пока не запыхался. Отступил на шаг, тяжело дыша, и посмотрел на неё — на съёжившуюся у стены, с разбитой губой и кровавыми разводами на платье — с таким отвращением, будто она была не его дочерью, а вещью, которая сломалась в самый неподходящий момент. — Ты не поедешь к Амену, — сказал он, вытирая пот со лба. — В таком виде тебе нельзя показываться на людях. Я пошлю гонца с извинениями. Скажу, что ты больна. Эва медленно выпрямилась, опираясь спиной о стену. Нижняя губа была разбита — она чувствовала, как течёт кровь, стекая по подбородку. — А потом, — отец шагнул к двери и бросил через плечо: — Ты посидишь в подвале. До вечера. Может быть, там до тебя дойдёт, что значит быть послушной дочерью. — Отец… Но он уже не слушал и двое слуг, стоявших у дверей, схватили её за локти. Эва не сопротивлялась. Бесполезно. Слуги потащили её через коридор, вниз по лестнице, туда, где каменные стены были покрыты мхом, где пахло сыростью и крысиным помётом, куда не доходил ни дневной свет, ни людские голоса. Подвал был маленьким, с низким потолком и земляным полом. Единственное окно — узкая щель под самым потолком — пропускало лишь тусклый серый свет. Слуги втолкнули её внутрь, и за их спиной с лязгом захлопнулась тяжёлая деревянная дверь. Эва прижалась спиной к холодной каменной стене и сползла по ней вниз, обхватывая колени руками. Губа саднила, рёбра ныли, нога пульсировала болью. «Скоро это закончится». Она закрыла глаза и представила, как уезжает из Вероны. Как садится на лошадь и скачет прочь — туда, где нет отца, где нет Амена, где нет стен, которые держат её в клетке. Ливий поможет. Он обещал. Через неделю — или две — она будет свободна. Но почему-то, когда она думала о свободе, перед глазами возникал не Ливий, не новая жизнь вдали от дома, а туман, чёрный конь и красные волосы, развевающиеся на ветру. Аш. Он сдержал слово насчёт лошади. Он спас ей жизнь. Он сказал, что они встретятся снова. Эва открыла глаза и уставилась в потолок, где в полумраке копошились пауки, плетя свои бесконечные сети. «Если бы он был здесь… если бы он увидел, что сделал со мной отец…» Она не знала, что он сделал бы. Но почему-то ей казалось, что Аш не стал бы молчать. Не стал бы смотреть, как её избивают, прижиматься к стене и ждать, когда это кончится. Он был из тех, кто не терпит непослушания — но и не позволяет другим распоряжаться тем, что считает своим. «Своим». Эва вздрогнула от этой мысли и тут же прогнала её, как прогоняют назойливых мух. Она не его. И никогда не будет. Она ничья — только своя собственная. У неё есть план, есть побег, есть будущее, в котором нет места загадочным всадникам с горящими глазами. Аш остался в тумане, и в этом тумане ему и место. «Но если мы действительно встретимся снова…» Эва прикусила разбитую губу, чувствуя, как кровь снова выступает на коже. «Если он сдержит и это слово… что тогда?» Она не знала ответа. И это пугало её больше, чем побои отца.

***

Аш. Таверна «Сломанный якорь» пряталась в самом сердце портового района Вероны — там, где воздух пропах рыбой, смолой и дешёвым пойлом, а посетители не задавали лишних вопросов. Сюда не заглядывала стража, сюда не совали носы шпионы короля, а если и совали — то выходили обратно в лучшем случае с пустыми руками, в худшем — с ножом между рёбер. Сет сидел в дальнем углу, спиной к стене, лицом к двери. На столе перед ним стояла непочатая кружка эля и тарелка с хлебом, к которому он не притронулся. Капюшон был накинут низко — скрывал красные волосы, скрывал глаза, которые в полумраке таверны всё равно горели тем самым красноватым огнём. Он пришёл не для того, чтобы пить. Он пришёл, чтобы получить ответы. Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула, пропуская внутрь низкорослого человека в грязном плаще, с лицом, спрятанным в воротник. Он огляделся, заметил фигуру в углу и направился к столику, стараясь не смотреть на других посетителей — пьяных матросов и торговцев, которые уже коптили потолок своими табачными трубками. — Садись, — коротко бросил Сет, не поднимая головы. Человек опустился на скамью напротив, осторожно положил на стол руки — бледные, с обкусанными ногтями, с едва заметной татуировкой на левом запястье. — Финн, — Сет поднял взгляд, и даже в тусклом свете таверны его глаза заставили собеседника сглотнуть. — Ты принёс то, что я просил? Финн кивнул, достал из-за пазухи сложенный лист пергамента и положил его на стол, придавив пальцем. — Всё, что удалось узнать, мой король. — Его голос был тихим, почтительным, как у человека, который помнит, чем обязан. — Дочь графа Эдвина. Эвтида, восемнадцать лет. Мать умерла четыре года назад, отец… — он запнулся. — С отцом отношения сложные. — Сложные? — Сет усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Конкретнее. Финн опустил глаза. — Граф её бьёт, мой король. Систематически. Наши люди, работающие в поместье Эдвина подтвердили — служанки видели синяки, она прячет их под длинными рукавами. Побои начались после смерти матери. Слухи ходят разные… но все сходятся в одном: граф Эдвин не считает дочь человеком. Только инструментом для достижения своих целей. Сет молчал. Его пальцы лежали на столе неподвижно, но Финн видел, как напряглись желваки под скулами. Это продолжалось всего несколько секунд — потом король Нордгарда кивнул, приказывая продолжать. — Инструментом для каких целей? — Он хочет выдать её замуж за лорда Амена, — сказал Финн, и при этом имени воздух за столом стал тяжелее. — Амен — приближённый короля Альдоры. Богат, влиятелен. У него земли, армия, доступ к ушам короля. Брак с Эвтидой даст графу Эдвину то, чего он хочет — влияние, власть, место при дворе. А Амен получит… — Финн запнулся снова, подбирая слова. — Получит что? — голос Сета сочился ледяным спокойствием, но Финн знал — это спокойствие обманчиво, как затишье перед бурей. — Получит игрушку, — тихо сказал Финн, не поднимая глаз. — Красивую, знатную, сломленную. Такую, которая не посмеет сказать «нет». Лорд Амен славится своим… отношением к женщинам. Он не ищет жену, он ищет очередную вещь для своей коллекции. Если верить слухам, предыдущая — дочь какого-то обедневшего барона — через год после свадьбы не могла смотреть людям в глаза и боялась собственной тени. А потом она «случайно» упала с лестницы. Две недели лекари пытались её спасти. Безуспешно. Пальцы Сета на столе дрогнули. Только раз. И снова замерли. — Говорят, что Амен сам столкнул её, — добавил Финн, рискнув поднять взгляд. — Но доказательств нет, а у лорда Амена длинные руки. Свидетелей не нашлось. Или их заставили молчать. Сет откинулся на спинку скамьи, и его губы изогнулись в усмешке — холодной, хищной, от которой у Финна по спине побежали мурашки. — И что, этот выродок считает, что ему позволят взять ещё одну? — голос Сета сочился презрением, смешанным с чем-то более тёмным, более опасным. — Король Альдоры позволяет своим псам творить такие вещи? — Король смотрит сквозь пальцы, — ответил Финн, пожимая плечами. — Амен приносит ему пользу. А что до дочери графа… кто станет заступаться за девчонку, которую даже собственный отец не жалеет? Сет замолчал. Надолго. Так надолго, что Финн начал подумывать, не сказал ли чего лишнего. — Что насчёт неё? — наконец произнёс король Нордгарда, и в его голосе появились стальные нотки, не терпящие возражений. Финн моргнул, удивлённый вопросом — но виду не подал. Он знал, с кем имеет дело. Один неверный ответ — и его язык окажется на блюде, если повезёт. — Эвтида… — он понизил голос, хотя в таверне никто не прислушивался к их разговору. — Её описывают как замкнутую, гордую девушку. Слуги говорят, что она много читает, почти не выходит из своей комнаты, когда не принуждена к светским мероприятиям. Держится с достоинством — не кланяется, не просит, не жалуется. — Финн помолчал. — Наши люди заметили ещё кое-что. — Говори. — Она тайком выбирается из дома. Ночью. Не каждый день, но регулярно. Встречается с каким-то парнем — сыном обанкротившегося торговца, Ливием. Дружба. Ничего неприличного, насколько удалось выяснить. Но она ему доверяет. А он… — Финн покосился на лицо короля, пытаясь уловить реакцию, — похоже, готов ради неё на многое. — Любовник? — голос Сета стал тише, и от этого тише кровь в жилах Финна превратилась в лёд. — Нет, мой король. Точно нет. Друзья. Как брат и сестра, судя по всему. Наши люди следили несколько недель — между ними нет ничего, кроме… привязанности. И планов. — Планов? Финн кивнул и осторожно развернул пергамент на столе. Там, корявым почерком, были нацарапаны обрывки фраз, имена, даты. Сет скользнул по ним взглядом — и его глаза сузились. — Она готовит побег, — сказал Финн, указывая на строчку внизу. — Передала Ливию золотые украшения — наследство матери, видимо. Чтобы он нашёл жильё, купил припасы, подготовил всё для её исчезновения. Судя по нашим данным, побег планируется через неделю-две. Она хочет сбежать до свадьбы с Аменом. — Сбежать, — повторил Сет, и это слово прозвучало из его уст как приговор. Не ей — всем, кто встанет на её пути. — И куда она собралась? В какой-нибудь захудалый посёлок на границе, где её найдут через месяц? Или думает, что сможет затеряться в толпе? — Не знаю, мой король, — честно ответил Финн. — План ещё не до конца проработан. Ливий ищет жильё, но пока ничего надёжного не нашёл. У них мало времени. — У них нет времени, — поправил Сет, и его губы изогнулись в усмешке — тёмной, опасной, властной. — Теперь у них нет ничего. Финн опустил взгляд. Он знал этот тон. Знал, что он означает. Король Нордгарда принял решение. — Зачем она тебе, мой король? — рискнул спросить он, хотя каждый инстинкт кричал, что лучше заткнуться. — Дочь графа — не самый влиятельный трофей. Есть семьи и поважнее, если тебе нужен брак ради… — Я не спрашивал твоего мнения, — перебил Сет, и в его голосе не было злости — только абсолютная, безоговорочная власть. — Ты здесь не для того, чтобы советовать. Ты здесь, чтобы говорить, что знаешь. И ты уже всё сказал. Финн поклонился, коснувшись лбом стола. Тишина затянулась — тяжёлая, липкая, как смола. В таверне кто-то крикнул, заржал, разбил кружку, но здесь, в этом углу, время словно остановилось. — Убирайся, — бросил Сет, и Финн вскочил так резко, что скамья едва не опрокинулась. Поклон. Шаг назад. Ещё один. И он растворился среди пьяных матросов, исчез так же бесшумно, как и появился. Сет остался один. Пальцы, неподвижные всё это время, наконец шевельнулись. Он взял кружку с элем — не чтобы пить, просто чтобы занять руки. Поднёс к губам, сделал глоток. Горько. Терпко. В самый раз. Эвтида. Сет провёл пальцем по краю кружки, оставляя влажный след на грязном дереве. Он вспомнил, как она смотрела на него той ночью — снизу вверх, с вызовом, хотя вся дрожала от страха. Как её пальцы вцепились в его плащ, когда лошадь рванула с места. Как она дышала — часто, прерывисто, и этот запах — дождь, хвоя, что-то ещё, неуловимое, от чего у него самого перехватило дыхание. Он хотел её. С той самой секунды, как увидел — хромающую, перепачканную, с разбитыми ладонями и этим взглядом, в котором горел огонь, несмотря ни на что. Не жалкую покорность, не забитость — нет. В ней было что-то живое, не сломленное, несмотря на четыре года побоев и унижений. Такая не сдастся. Такая будет бороться до конца. А он любил ломать таких. Любил наблюдать, как слетает с их лиц надменность, как гаснет вызов, как остаётся только одно — подчинение. Полное, безоговорочное, на грани уничтожения собственной воли. Но почему-то при мысли о том, чтобы сломать её, внутри что-то сжалось. Не в удовольствие — в нечто иное, чуждое, раздражающее. Сет не был добрым. Никогда им не был. Эмпатия — удел слабых, тех, кто плачет над разбитой чашкой и молит богов о лучшей доле. Он выжег в себе это чувство ещё в детстве, когда смотрел, как убивают его родителей. Когда учился выживать среди тех, кто хотел его смерти. Когда сам научился убивать — холодно, расчётливо, без капли сожаления. Люди для него делились на полезных и мёртвых. Иногда — на тех, кто пока жив, но уже не полезен. Но эта девчонка… Он снова усмехнулся, и усмешка вышла кривой, почти злой. «Она будет моей». Не потому что она нужна ему для плана. Не потому что брак с дочерью графа — пусть даже такого ничтожества, как Эдвин — даст ему влияние при дворе Альдоры, откроет двери туда, куда с мечом не ворваться. Не потому что она красива — хотя красива, чёрт возьми. А потому что он так решил. Он — король. Он завоевал три королевства. Он перекроил карту мира, не спрашивая ничьего разрешения. И если он хочет эту девушку — эту дикую, гордую, упрямую девушку с огнём в глазах — он возьмёт её. Не спросит. Не попросит. Возьмёт. Как взял бы любую другую вещь, которая ему приглянулась. Но она не вещь. Мысль пришла откуда-то из глубин, из той части сознания, которую он предпочитал не тревожить. Сет отбросил её, как дохлую рыбу. Амен. Сет сжал челюсть, и желваки заходили под скулами. Какой-то пёс, приближённый к королю Альдоры, возомнил, что имеет право прикасаться к тому, что уже принадлежит ему. Сет знал этот тип. Они ломают тех, кто слабее, и ползают на брюхе перед теми, кто сильнее. Амен был именно таким — Финн рассказал достаточно, чтобы Сет составил полный портрет. Он не получит её. Никогда. Сет сделал глоток эля — горького, тёплого, отвратительного — и поставил кружку на стол. Но и она не сбежит. Побег. Глупый, наивный, обречённый на провал. Куда она собралась? В какую-нибудь деревню на окраине, где её найдёт отец через месяц? Или думает затеряться в портовых трущобах, где её либо убьют за пару монет, либо продадут в бордель, потому что красивое лицо и знатное происхождение в таких местах только прибавляют цены? Она не выживет одна. Слишком нежная, слишком неприспособленная к настоящей грязи. Даже с помощью этого Ливия — который, судя по всему, едва сводит концы с концами, работая в порту. Сет отставил кружку и откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза. В полумраке таверны, сквозь гул пьяных голосов и чад дешёвого табака, он снова увидел её — хрупкую, перепачканную, с разбитыми ладонями и этим взглядом, в котором горел огонь, несмотря ни на что. Она не сдастся. Она будет бороться до конца. И именно это делало её такой… ценной. Сет открыл глаза, взял кружку и одним глотком допил остатки эля. Горькое послевкусие растеклось по языку, смешиваясь с предвкушением. Он поднялся из-за стола, бросил на грязные доски несколько монет и, не оглядываясь, направился к выходу. Капюшон всё так же низко скрывал лицо, но никто не посмел посмотреть ему вслед — даже пьяные матросы инстинктивно отводили взгляды, когда он проходил мимо. Холодный воздух ударил в лицо, разгоняя табачный дым. Сет вдохнул полной грудью — пахло морем, рыбой и надвигающимся дождём. «Я дам тебе неделю, Эвтида. — Он шагнул в туман, и тот сомкнулся за его спиной, как верный пёс. — А потом ты узнаешь, что значит быть моей».

***

Эва. Неделю спустя. Время в ожидании тянется иначе. Эва знала это по четырём годам, проведённым в отцовском доме, — когда каждый день похож на предыдущий, когда утро встречает тебя серым небом за окном, а вечер провожает такой же серостью, и только синяки под одеждой меняют цвета — от лилового к жёлтому, от жёлтого к зелёному, от зелёного к новому удару. Но эта неделя оказалась хуже. Потому что теперь она ждала не просто свободы — она ждала знака. Записки. Слова от Ливия, которое должно было запустить механизм побега. Записка не приходила. Эва проверила сама — сегодня днём, когда Грегор, пьяный в стельку, спал в кабаке, а туман над Вероной сгустился настолько, что можно было ходить по улицам, не боясь быть узнанной. Она дошла до лавки Марты, купила отрез дешёвого полотна — просто чтобы был повод — и спросила шёпотом, есть ли что для неё. Марта покачала головой. Ничего. Пусто. Ни записки, ни весточки, ни намёка на то, что Ливий жив, здоров и не забыл о своём обещании. Эва вернулась домой с тяжёлым сердцем и пустыми руками. Нога всё ещё болела, хотя и не так сильно, как в первые дни. Ладони заживали медленно — содранная кожа покрылась коркой, которая трескалась, когда она сжимала пальцы. Но это были мелочи. Главное — молчание Ливия — грызло изнутри. «Может быть, ему нужно больше времени», — думала она, сидя вечером в своей комнате. — «Может быть, он не нашёл ещё подходящего жилья. Или продажа украшений заняла дольше, чем он рассчитывал. Или...» Или что-то случилось. Эва отгоняла эту мысль, как назойливую муху. Ливий — единственный, кто у неё есть. Единственный, кто не предал, не ударил, не продал. Если с ним что-то случилось... «Не думай об этом». Она уставилась в книгу — старый томик стихов, который когда-то принадлежал матери. Строчки расплывались перед глазами, смысл ускользал, пальцы перелистывали страницы механически, без всякого интереса. Мысли были далеко. Свеча на столе догорала, воск стекал по подсвечнику мутными слезами. За окном уже давно стемнело — ночь опустилась на Верону, укрыв её своим чёрным пологом, усыпанным редкими звёздами. Где-то внизу, в гостиной, стихли голоса — отец закончил ужинать и ушёл к себе, прихватив бутылку вина. Слуги разбрелись по своим комнатам. Эва приготовилась ко сну — расчесала волосы, переоделась в ночную сорочку, села на кровать, поджав под себя ноги, и снова взялась за книгу. Она ждала. Неизвестно чего. Может быть, знака. Может быть, чуда. В дверь постучали — три коротких, условных удара. — Войдите, — сказала Эва, откладывая книгу. Дверь приоткрылась, и в комнату скользнула Мэри — бледная, взволнованная, с зажатым в руке небольшим свёртком. — Миледи... — служанка оглянулась через плечо, проверяя, не следит ли кто, и только потом шагнула внутрь, прикрывая дверь за собой. — Прошу прощения, что так поздно. Но... это пришло для вас. Она протянула свёрток — сложенный лист плотной бумаги, перевязанный чёрной лентой. Ни печати, ни имени отправителя. Только бумага — дорогая, с водяными знаками, каких Эва никогда не видела в лавках Вероны. — Кто передал? — спросила Эва, беря письмо. Пальцы дрожали — она не могла это контролировать. — Мальчик-посыльный, — ответила Мэри, понижая голос почти до шёпота. — Прибежал к чёрному входу, сунул это мне в руки и убежал, даже не попросил платы. Я... я не стала показывать милорду. Подумала, может быть, это... от вашего друга, миледи? В голосе Мэри звучал вопрос — осторожный, боязливый. Она знала о Ливии? Догадывалась? Или просто видела, как её хозяйка чахнет в золотой клетке, и хотела помочь — даже не зная, кому и чему? — Спасибо, Мэри, — Эва сжала письмо в руке, чувствуя, как бумага хрустит под пальцами. — Я разберусь. Но тебе лучше не знать, что здесь написано. — Я понимаю, миледи, — Мэри поклонилась, но не ушла. Помедлила у двери, глядя на Эву с тревогой. — Только... будьте осторожны, прошу вас. В последнее время в городе неспокойно. По ночам лучше не выходить. — Я не собираюсь никуда выходить, — солгала Эва. — Не волнуйся. Мэри кивнула, бросила последний взгляд — на письмо, на лицо хозяйки, на перевязанные ладони — и выскользнула за дверь, прикрыв её без единого звука. Эва подождала, пока шаги в коридоре стихнут, и только тогда разорвала ленту. Пальцы дрожали — от волнения, от страха, от предчувствия, которое сжало грудь холодными тисками. Она развернула лист. Бумага была плотной, дорогой, с едва заметным тиснёным узором по краям — не тот дешёвый пергамент, которым пользовались простые люди. Такая бумага стоила целое состояние. В Вероне её можно было купить только в лавках для знати, да и то — не везде. Почерк оказался мужским, размашистым, уверенным. Никаких клякс, никаких исправлений. Каждая буква стояла на своём месте, как солдат в строю. Эва начала читать — и сердце пропустило удар.

«Принцесса.

Ты, наверное, ждала письма от своего дружка Ливия. Не жди. Он не придёт.

Но сегодня вечером я жду тебя. Полночь. Западная калитка твоего сада — та, что выходит к старой часовне. Ты знаешь это место.

Не вздумай отказываться. Если ты не явишься, твой отец получит письмо — подробное, с датами, описаниями и именами. О том, куда делось материно колье. О том, кто помогал тебе его продать. И о том, что ты собиралась сделать.

Не заставляй меня ждать.

Аш».

Эва перечитала письмо трижды. Первый раз — чтобы убедиться, что глаза её не обманывают. Второй — чтобы впитать каждое слово, каждую букву, каждую угрозу, завуалированную в вежливых оборотах. Третий — чтобы понять. Он знает. Всё. О Ливии. О колье. О побеге. О планах, которые она доверила только ночи и стенам своей комнаты. Он знает. Эва сжала письмо в кулаке, так что бумага смялась, захрустела. Злость поднялась в груди горячей, обжигающей волной — не та, тупая, выученная, с которой она жила все эти годы. Другая. Живая. Яростная. — Откуда? — прошептала она в пустоту, и в голосе её звенела сталь. — Откуда он, чёрт возьми, знает? Никто не знал о побеге. Никто, кроме неё и Ливия. Даже Мэри не догадывалась — служанка думала, что украшения нужны для какой-то другой цели, может быть, чтобы задобрить отца или подкупить Амена. Но побег... побег был тайной, которую Эва носила в себе так бережно, как мать носила когда-то это колье. И этот человек — этот Аш с горящими глазами и властным голосом — узнал. Каким образом? Шпион? Человек Амена, который решил получить над ней власть до того, как она станет законной добычей лорда? Эва закусила губу — разбитая губа, заживавшая медленно, отозвалась болью. «Нет. Амен не стал бы так делать. Он бы просто пришёл к отцу и всё рассказал — получил бы меня ещё быстрее, без лишних хлопот. Этот Аш... он играет в свою игру». Но какую? Чего он хочет? Денег? Власти? Её? Эва вспомнила его взгляд той ночью — собственнический, голодный, жадный. Как он смотрел на неё, как держал, как прижимал к себе в седле, не спрашивая разрешения. «Он хочет меня, но с какой целью?» Мысль пришла сама собой, и от неё стало жарко — от того, как внутри всё перевернулось. Она ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела своё тело, которое помнило его прикосновения, его дыхание на своей шее, его голос — низкий, хриплый, обещающий что-то опасное, запретное. «Ты должна бояться его. Ты должна ненавидеть его. Он шантажирует тебя, угрожает рассказать отцу, разрушить твой побег. Он — враг». Но почему тогда сердце колотится быстрее при мысли о встрече? Почему в груди разгорается не только злость, но и что-то другое — тёплое, живое, опасное? Эва встала с кровати и подошла к окну. За стеклом — темнота, редкие звёзды, туман, который стелется по земле, как дым. Где-то там, за западной калиткой, в старой часовне, её ждёт человек, который знает её секреты. Который держит её свободу на кончиках пальцев. И у неё нет выбора. Если она не придёт — он расскажет отцу. И тогда... тогда всё кончится. Отец запрёт её в подвале навсегда. Или, хуже того, выдаст за Амена завтра же, не дожидаясь, пока заживут синяки. А Ливий... о Ливии она даже думать боялась — что сделает отец с тем, кто помогал его дочери сбежать? «Я должна пойти». Эва сжала кулаки, чувствуя, как корка на ладонях трескается, как под ногти забивается боль. «Я должна узнать, что ему нужно. И дать ему это. Чем бы это ни было».

***

Полночь. Эва стояла у окна своей комнаты, глядя на луну, которая пряталась за рваными облаками. Туман снова сползал с холмов — белый, липкий, как паутина. Где-то в саду ухал филин, и этот звук казался предзнаменованием. Она подошла к гардеробу и открыла дверцу. Взгляд скользнул по рядам платьев — тяжёлых, дорогих, чужих. Подарки отца. Каждое — напоминание о том, что она не принадлежит себе. Сегодня она хотела принадлежать себе. Пальцы пробежали по тканям, отбраковывая одно за другим. Слишком пышное — будет мешать. Слишком светлое — заметят в темноте. Слишком узкое — не сбежать, если понадобится. В самом углу, почти забытое, висело тёмно-зелёное шёлковое платье — когда-то его шила мать, по своему вкусу, не спрашивая разрешения графа. Простое, без вышивки, без кружев. С высоким воротником и длинными рукавами, которые сужались к запястьям. Лиф облегал фигуру, но не сковывал движений. Юбка — не слишком широкая, чтобы не цепляться за кусты, и не слишком узкая, чтобы можно было быстро бежать. Эва не надевала его почти три года. Оно пахло лавандой — Мэри обкладывала его сушёными травами, чтобы моль не испортила. Она сняла платье с вешалки и начала переодеваться. Сначала — сорочка из тонкого льна, которую она выбрала специально — без кружев, без лент, просто чистая и свежая. Потом — корсет. Она затянула его сама, не прибегая к помощи Мэри, и замерла на мгновение, глядя на себя в зеркало. Зелёные глаза смотрели из темноты. Бледное лицо. Волосы, распущенные по плечам. «Ты справишься». Она застегнула мелкие пуговицы от талии до шеи, поправила воротник — высокий, почти до подбородка, скрывающий старые синяки на ключицах. Рукава закрывали запястья до самых костяшек. Никаких украшений. Никаких драгоценностей, которые могли бы блеснуть в темноте и выдать её. Сапоги. Тёплые, на мягкой подошве, почти бесшумные. Она натянула их поверх чулок, завязала шнурки тугим узлом. Эва подошла к зеркалу ещё раз. В полумраке комнаты, при свете единственной свечи, она казалась себе чужой. Не дочерью графа в сером плаще. Не сломленной девушкой с разбитыми ладонями. Кем-то новым. «Мама, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Если ты меня слышишь... помоги мне сегодня. Помоги не сломаться». Она не знала, верит ли в молитвы. Но в ту секунду ей показалось, что платье стало теплее. Или это просто ветер за окном изменил направление. Волосы она расчесала тщательнее обычного — длинные, тёмные, почти чёрные при таком освещении. Обычно она прятала их под капюшоном, но сегодня... Сегодня она не хотела ничего прятать. Она оставила их распущенными — тяжёлой волной по плечам и спине, до самой талии. Ни лент, ни заколок. Только гладкий, прохладный шёлк волос, в котором запутался лунный свет. Эва взяла со стола маленький кожаный кошелёк — положила туда несколько монет, на всякий случай — и пристегнула его к поясу. Оружия у неё не было. Только острый язык, который пока не сломал отец. «Этого достаточно». Она выскользнула из комнаты так же бесшумно, как неделю назад, но походка была другой. Не крадущейся, не боязливой. Твёрдой. Как у человека, который идёт на встречу с судьбой — и не собирается просить пощады. В коридорах было темно и тихо — отец напился до бесчувствия и спал, слуги разошлись. Гром, старый пёс, поднял голову, когда она проходила мимо, и Эва на секунду замерла. Волкодав всматривался в неё жёлтыми глазами — и вдруг вильнул хвостом. Один раз. Коротко. Так, как вилял только матери. — Спи, Гром, — прошептала она, и пёс снова уткнулся носом в лапы. Западная калитка. Старая часовня. Эва знала это место — заброшенное, заросшее плющом, с обвалившейся крышей и выбитыми окнами. В детстве она играла здесь с дворовыми детьми, пока отец не запретил. «Не пристало дочери графа бегать по руинам, как безродной оборванке». С тех пор она не была здесь ни разу. Туман сгущался, когда она подошла к калитке. Металлическая ручка была холодной, влажной. Калитка открылась со знакомым скрипом — тем самым, что она помнила с детства. Часовня выросла перед ней — тёмный силуэт на фоне серого неба. Внутри, сквозь проломы в стене, виднелся слабый свет. Свеча? Фонарь? Эва не знала. Она поправила рукава, коснулась волос — просто чтобы убедиться, что они всё ещё на месте. И шагнула вперёд. Трава шуршала под сапогами. Платье — тёмно-зелёное, как лес в сумерках — сливалось с ночью, делая её почти невидимой. Сердце колотилось где-то в горле. Он стоял внутри, прислонившись плечом к колонне — одной из тех немногих, что ещё держали остатки крыши. В руке — маленький фонарь, который отбрасывал на его лицо танцующие тени. Он был таким же, как она запомнила. Высокий. Огромный, кажется, ещё выше, чем в ту ночь. Красные волосы падали на лицо, скрывая половину, но глаза — эти глаза — горели всё тем же дьявольским огнём. В его позе чувствовалась такая расслабленная, ленивая власть, будто он стоял не в заброшенной часовне, а в собственном тронном зале. Он не шевельнулся, когда она вошла. Только повернул голову, и его губы изогнулись в усмешке — медленной, ленивой, хищной. Фонарь в его руке бросал тени на его резкие скулы, на впадины под глазами, превращая лицо в маску древнего, жестокого бога. — Пунктуальность, — произнёс он, и его голос — низкий, с хрипотцой — прошелестел под сводами часовни, как крылья летучей мыши. — Редкое качество. Я начинаю думать, что у тебя не только красивое личико, принцесса. Эва стиснула зубы, заставляя сердце замедлить бешеный ритм. Она сделала шаг вперёд, потом второй. Каблуки сапог цокали по каменным плитам, и этот звук казался ей оглушительным в мёртвой тишине. — Хватит называть меня так, — сказала она, останавливаясь в трёх шагах от него. Достаточно близко, чтобы видеть, как пляшут тени на его лице. Достаточно далеко, чтобы успеть отшатнуться. — А ты сегодня смелее, — он не двинулся с места, даже плечом не повёл. — Или это зелёное платье придаёт тебе храбрости? Кстати, оно тебе идёт. Она пропустила комплимент мимо ушей. Злость — та самая, живая, яростная — поднималась в груди, заглушая страх. — Откуда ты знаешь? — выпалила Эва, делая ещё шаг. Теперь их разделяло только расстояние вытянутой руки. — О Ливии. О колье. О... о всём. Кто ты, чёрт возьми, такой? Он медленно, очень медленно отклеился от колонны. Фонарь колыхнулся, и тени на стенах ожили, заметались, как испуганные духи. — Милая, — произнёс он, и от этого «милая» у Эвы пересохло во рту, потому что в этом слове не было ни капли нежности. Только насмешливая власть, от которой хотелось то ли ударить его, то ли упасть на колени. — Давай не всё сразу. У нас вся ночь впереди. Он сделал шаг к ней. Эва инстинктивно отступила — и тут же возненавидела себя за это. — Не подходи, — её голос дрогнул, но она выпрямила спину, вскинула голову, глядя ему прямо в эти горящие глаза. — Я требую ответа. Кто ты? Откуда тебе всё известно? Чего ты добиваешься? Аш усмехнулся. Остановился. Фонарь он опустил на пол, и теперь его лицо освещалось снизу, отчего казалось ещё более зловещим. — Требуешь, — повторил он, смакуя слово, словно пробуя его на вкус. — Какая смелая девочка. Но я не привык отчитываться перед кем-то. — Я… — Ты пришла, — перебил он, и в его голосе появились стальные нотки. — Потому что я сказал. Запомни это — я не прошу, я приказываю. И пока ты будешь подчиняться, твой дружок Ливий останется жив и невредим. Эва замерла. Холод прокатился по спине ледяной волной. — Что ты сделал с ним? — прошептала она. — Пока — ничего. — Аш наклонил голову, и красные пряди упали на лицо, скрывая глаза. — Но если ты не успокоишься и не дашь мне говорить, я могу передумать. У тебя есть претензии — замечательно. Выскажешь их потом. А сейчас — к делу. Эва хотела возразить — воздух уже застрял в лёгких, готовая вспыхнуть фраза коснулась языка. Но он смотрел так, что слова умерли, не родившись. В его глазах не было угрозы. В них была абсолютная уверенность в том, что она сделает, как он скажет. И эта уверенность была страшнее любого крика. Аш выдержал паузу — ровно настолько долгую, чтобы она успела почувствовать себя мышью под лапой кота. Потом, не торопясь, достал из-под плаща сложенный пергамент — плотный, вощёный, с тёмными пятнами сургуча на сгибах. Печати. Две. Эва узнала одну — герб лорда Амена. Змея, кусающая собственный хвост. Вторую она видела впервые — стилизованная башня с тремя зубцами, какие не ставят в Альдоре. — Хочешь узнать, за кого собрался выдать тебя твой заботливый отец? — сказал он, вращая пергамент в пальцах. Голос — ленивый, почти скучающий, будто речь шла о погоде. — Лорд Амен. Приближённый короля. Богат. Влиятелен. Красив, как говорят. Он замолчал, давая ей прочувствовать каждое слово. — А знаешь ли ты, принцесса, что случилось с его первой женой? Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины. — Её звали Лира, — продолжил Аш, и в его голосе появилось что-то новое. Не сочувствие — нет. Холодное, почти клиническое спокойствие. — Дочь обедневшего барона. Красивая. Тихая. Послушная. Ровно до тех пор, пока не поняла, что муж не ищет в ней жену. Он ищет вещь. Эва сглотнула. Воздух в часовне стал тяжелее. — Амен ломал её не побоями, — голос Аша понизился до почти шёпота, и каждый звук врезался в тишину, как удар хлыста. — Сначала — лаской. Он умеет быть нежным, когда нужно. Усыпляет бдительность. А потом — клетка. Комната без ключа. Слуги, которые смотрят сквозь неё. Еду приносили, но никто не разговаривал. Она была игрушкой. Эва почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она не хотела слушать. Не хотела знать. Но не могла отвести взгляд от его лица, от того, как тени плясали на его резких скулах. — Через год она перестала выходить из своей комнаты, — Аш сделал шаг к ней. Один. Медленный. — Ещё через полгода — перестала разговаривать. Слуги говорили, что она сидит у окна и смотрит в одну точку часами. Амен приходил к ней, когда хотел. Она не сопротивлялась. Уже не умела. — Замолчи, — прошептала Эва. В груди разрасталась тошнотворная пустота. — А потом она упала с лестницы, — Аш не замолчал. Он смотрел на неё — и в его глазах горел не только огонь, но и что-то ещё. Что-то тёмное, древнее, похожее на ненависть. — Две недели лекари пытались её спасти. Безуспешно. Амен оплакал её на публике — очень красиво, со слезами и причитаниями. А на следующий день уже подыскивал себе новую. — Я сказала — замолчи! Эва не узнала свой голос. Он сорвался на крик, эхом отразился от каменных стен и рассыпался на тысячи осколков. Аш остановился. Посмотрел на неё — сверху вниз, с той самой усмешкой, от которой хотелось то ли бежать, то ли бить. — Зачем ты мне это рассказываешь? — выдохнула она, чувствуя, как дрожат губы. — Чтобы напугать? Я и так не хочу за него замуж! — Не хочешь, — согласился он, кивнув. — Но и сбежать у тебя не получится. Он развернул пергамент и протянул ей. Пальцы Эвы дрожали, когда она взяла бумагу. Плотная, холодная, с выдавленными буквами и двумя печатями. Она пробежала глазами по строчкам — и мир качнулся. Это было соглашение. Не брачный контракт — нечто иное. Долговое обязательство. Граф Эдвин брал у Амена огромную сумму — целое состояние, судя по цифрам — и в качестве залога передавал право на брак своей дочери. Если Эва отказывалась выходить замуж или пыталась бежать, долг переходил на неё. Амен получал право требовать выплаты — или, в случае невозможности выплаты, требовать её саму. В рабство. Или в услужение. Или куда ему заблагорассудится. — Твой отец продал тебя, — сказал Аш, наблюдая за её лицом, за тем, как бледнеют щёки, как расширяются зрачки. — Буквально. Подписал бумаги месяц назад. Амен дал ему денег — много. На эти деньги граф Эдвин купил себе место при дворе, расплатился с долгами и теперь пьёт вино и чувствует себя королём. — Этого не может быть, — прошептала Эва. Бумаги дрожали в её руках. — Он не посмел бы... — Посмел, — перебил Аш. — И ещё как. Ты для него — не дочь. Ты — актив. Который можно обменять на власть и деньги. Она подняла на него глаза. В них горели слёзы — но не те, что проливают от боли. Слёзы ярости. — Зачем ты мне это показываешь? — Чтобы ты поняла, — Аш шагнул ближе. Теперь между ними не было и фута. Он смотрел на неё, и его глаза — красноватые, дьявольские — гипнотизировали, заставляя забыть, как дышать. — У тебя нет выбора, Эвтида. Ты не сбежишь. Даже если твой Ливий найдёт тебе жильё и купит припасы — они найдут тебя. Она вцепилась в пергамент так, что побелели костяшки, и отшатнулась от него — на шаг, на два, насколько позволяло пространство между колоннами. Её дыхание рвалось из груди короткими, злыми глотками. — Нет, — сказала она, и в этом «нет» было всё — четыре года побоев, четыре года молчания, четыре года, когда она училась не ломаться. — Ты лжёшь. Всё это — подделка. Ты не можешь просто так взять и… — Не могу? — Аш не двинулся с места, но от его тихого, ленивого голоса ей захотелось закрыть уши. — Я, принцесса, могу всё. Но здесь не мои бумаги. Это документы твоего драгоценного женишка и твоего заботливого папаши. Хочешь проверить подлинность? В твоём распоряжении три дня. У тебя есть знакомые в королевской канцелярии? Нет? Тогда советую просто поверить мне на слово. Она сжала пергамент в кулаке, и вощёная бумага жалобно хрустнула. — Допустим, это правда, — голос Эвы сел до хрипоты, но она всё ещё держала спину прямой. — Допустим, отец действительно такой… такой подлец. Но зачем тебе это всё? С какой целью ты рассказал мне это? Аш не ответил сразу. Он наклонил голову, и красные пряди упали на лицо, скрывая глаза. Фонарь на полу чадил, отбрасывая на его фигуру длинные, тяжёлые тени. В тишине часовни Эва слышала только собственное дыхание и редкие капли воды, падающие откуда-то из-под обвалившейся крыши. — Затем, — сказал он наконец, и в его голосе появилась та самая ленивая, расслабленная власть, от которой у неё сжималось всё внутри, — что я предлагаю тебе сделку. Он выдержал паузу — длинную, тягучую, как смола. Эва ждала, не дыша. — Ты выходишь за меня замуж, — произнёс он так же спокойно, как если бы предлагал ей чашку чая. — Я даю тебе защиту от отца и от Амена. Никто к тебе не прикоснётся. Никто не посмеет даже смотреть в твою сторону без моего разрешения. Эва смотрела на него, не веря своим ушам. Сначала пришло недоумение — глухое, тяжёлое, как удар под дых. Потом — ярость. Горячая, обжигающая, та самая, что поднималась из глубины, где она годами хоронила все свои «нет». — Ты… — она сделала шаг назад, потом второй, чувствуя, как пол под ногами неровный, каменный, холодный. — Ты сошёл с ума. Аш не двинулся с места. Только усмехнулся — медленно, одними уголками губ. — Выйти за тебя замуж? — голос Эвы сорвался на повышенный тон, эхом отразился от стен и рассыпался осколками в сыром воздухе. — За того, кто шантажирует меня в заброшенной часовне? За того, кто угрожает моему другу? Ты такой же, как они. Даже хуже. Аш молчал. Смотрел на неё — и в его взгляде что-то менялось. Медленно. Неумолимо. Как смена ветра перед бурей. — Всё сказала? — спросил он. — Да, — выдохнула Эва, вся дрожа от выплеснутой злости. И тогда он двинулся. Не быстро. Даже не стремительно. Просто шагнул — и оказался перед ней прежде, чем она успела моргнуть. Эва попятилась, но ноги запутались в подоле юбки, и она наткнулась спиной на холодную каменную колонну. Аш приблизился вплотную. Его тень накрыла её целиком — огромная, чёрная, дышащая жаром. Теперь между ними не было ни дюйма воздуха. Эва вжалась в колонну. Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что она боялась, что он услышит. Он смотрел на неё сверху вниз. Огонь в его глазах разгорался — красноватый, дьявольский, пугающий. Эва попыталась оттолкнуть его — упёрлась ладонями ему в грудь, но он не сдвинулся ни на дюйм. Его мышцы были твёрдыми, как каменная кладка часовни, и такими же неподатливыми. — Пусти, — выдохнула она, но он уже поднял руку. Его пальцы легли ей на подбородок — жёсткие, горячие. Не грубо. Терпеливо. Как если бы он удерживал дикую кошку, которая вот-вот выпустит когти, но пока ещё замерла в нерешительности. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — голос Аша звучал тихо, почти ласково, и от этой ласковости становилось жутче, чем от крика. — Бедная девочка. Ты не представляешь, насколько ошибаешься. Эва дёрнула головой, пытаясь высвободиться, но его пальцы только сжались крепче — не до боли, но достаточно, чтобы она поняла: бесполезно. Большим пальцем он провёл по её нижней губе — медленно, почти невесомо, но от этого прикосновения у Эвы перехватило дыхание. Губа горела — там, где ещё не до конца зажила трещина от отцовской пощёчины, там, где грубая кожа Аша касалась её, слишком горячая, слишком требовательная. Эва замерла, чувствуя, как по позвоночнику растекается предательский жар. Она должна была бояться. Ненавидеть. Оттолкнуть. Но тело не слушалось. Эва закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде, где она чувствовала его близость. Дыхание сбилось, лёгкие отказывались работать. Она ждала. Знала, что он поцелует её — сейчас, в этой полутьме, среди мха и осыпающихся камней, и она не сможет сопротивляться. Пауза. Ничего не происходило. Одна секунда. Вторая. Третья. Эва открыла глаза. Аш стоял всё так же близко — слишком близко, невыносимо близко. Его пальцы всё ещё лежали на её подбородке, горячие, жёсткие, как раскалённый металл. Но он не двинулся дальше. Не наклонился. Не поцеловал. А на его лице была усмешка. Жестокая. Холодная. Насмешливая. — Чего ждала, принцесса? — спросил он, и его голос сочился ядом, смешанным с чем-то тёмным, торжествующим. — Что я сорву с тебя платье прямо здесь, на холодных камнях? Кровь прилила к щекам. Эва вспыхнула — от стыда, от ярости, от унижения, которое было во сто крат хуже любой пощёчины. Она ударила его в грудь — со всей силы, на которую была способна, но он даже не качнулся. Стоял как скала, глядя на неё сверху вниз, и эта его неподвижность бесила ещё больше. — Ты… — голос сорвался, слова путались, потому что в голове был только белый шум и одно-единственное, унизительное осознание: она ждала. Она правда ждала его поцелуя. — Ты специально это делаешь? Аш наклонил голову. Красные пряди упали на лицо, но не скрыли торжества в его глазах. — Я специально показал тебе, кто здесь чего хочет, — сказал он, и каждое слово падало как капля раскалённого воска на открытую кожу. — Ты хочешь меня, Эвтида. И это бесит тебя больше, чем мои угрозы. Не так ли? Она хотела сказать «нет». Хотела ударить его ещё раз, плюнуть в лицо, сделать хоть что-то, чтобы стереть эту самодовольную усмешку. Но вместо этого она просто стояла, прижатая к колонне, с горящими щеками и дрожащими губами, и молчала. Потому что он был прав. И эта правда жгла сильнее, чем любая ложь, которую она могла бы произнести. Аш ждал. Смотрел на неё — на её беспомощную ярость, на то, как она кусает губу, чтобы не заплакать, на то, как её пальцы вцепились в складки зелёного платья. И в его взгляде, среди огня и насмешки, промелькнуло что-то ещё. Быстрое. Тёмное. То, что он не позволил бы ей прочитать, даже если бы она умела. — Три дня, — сказал он наконец, и голос его звучал уже спокойнее — почти деловито, словно разговор о погоде. — У тебя три дня, чтобы подумать. Он отступил. Всего на шаг. Но Эве показалось, что между ними разлился океан. Она выдохнула — и не услышала собственного выдоха, потому что лёгкие работали как кузнечные мехи. — Три дня, — повторил Аш, поднимая с пола фонарь. Свет качнулся, тени метнулись по стенам, и его лицо снова стало маской — непроницаемой, древней, чужой. — А потом, если ты не примешь моё предложение… Он замолчал. Улыбнулся. Не той кривой, насмешливой улыбкой, а другой — той, от которой у Эвы похолодело в животе. — Если не примешь, разговор будет другим. — Ты не посмеешь, — прошептала она, и это прозвучало жалко даже для неё самой. — Мой отец… — Твой отец продал тебя за мешок золота, — перебил Аш, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Лорд Амен хочет сделать из тебя молчаливую куклу. А я… я предлагаю тебе защиту. Имя. Силу. Всё, что ты захочешь — кроме свободы, которую ты всё равно не получишь ни от кого другого. Он шагнул к выходу из часовни. Спиной к ней. Расслабленный. Неуязвимый. — Либо ты будешь моей по-хорошему, Эвтида, — бросил он через плечо, и его голос эхом разнёсся под каменными сводами. — Либо по-плохому. Но ты будешь моей, принцесса. Фонарь качнулся в последний раз, и Аш шагнул в туман, растворившись в нём так же быстро, как и появился в ту ночь. Эва осталась одна. Спиной к холодной колонне. С пергаментом в дрожащих руках. С губами, которые всё ещё горели от его прикосновения.