5. Тот, кто научился не тянуться.

Прошло два с половиной месяца. ‎ ‎Пират больше не тянул левую руку. ‎ ‎Ну, почти. Иногда, по ночам, когда он просыпался от тишины и не сразу понимал, где находится, он всё ещё шарил культей по простыне в поисках несуществующей кисти. Но днём — нет. Днём он научился. Он ставил чашку справа. Он открывал двери плечом. Он завязывал шнурки хитрым узлом, который показала ему Геката, и теперь делал это быстрее, чем некоторые двумя руками. ‎ ‎Крюк он перестал прятать. ‎ ‎Это случилось незаметно. Сначала он просто забывал одёрнуть рукав, когда они с Гекатой сидели на подоконнике и она рассказывала ему о рунах, которые вырезал для неё брат. Потом — когда Младшие попросил помочь достать мяч, залетевший на крышу, и Пират, не думая, подцепил его крюком и скинул вниз. Шакал присвистнул, и кто-то крикнул: «Во даёт!» А потом он перестал замечать взгляды вообще. ‎ ‎Крюк стал частью его. Как волосы, которые он так и не подстриг, и они теперь торчали в разные стороны ещё сильнее. Как мешочек с косточками, из которого он иногда доставал одну, перекатывал в пальцах и снова прятал — на удачу. ‎ ‎Сливовый росток вымахал уже до колена. Геката сказала, что это ненормально — чтобы косточка дала такое дерево за два месяца. Пират пожал плечами. ‎ ‎— Дом, — сказал он, как будто это всё объясняло. ‎ ‎И это действительно всё объясняло. ‎ ‎Они виделись каждый день. Это не было договорённостью — просто их ритмы совпали. Геката не спала ночами, Пират просыпался от тишины, и они встречались на лестнице или у того самого подоконника, где когда-то она зашила его футболку. Он приносил семечки, которые воровал на кухне, и они щёлкали их, глядя на луну. Она курила. Он не курил, но запах табака перестал быть для него чужим. ‎ ‎— Знаешь, — сказал он однажды, — я думал, что Дом — это такое место, где прячут тех, от кого отказались. ‎ ‎— Так и есть, — ответила Геката, выпуская дым в форточку. ‎ ‎— А теперь я думаю, что это место, где можно научиться не отказываться от себя. ‎ ‎Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, в котором не было пустоты. Только усталость и что-то ещё — тёплое, спрятанное глубоко, как косточка в земле. ‎ ‎— Ты слишком много думаешь для человека, который пытался вытереть компот крюком, — сказала она, и это было похоже на шутку. ‎ ‎Пират засмеялся, громко, по-своему, так что эхо разнеслось по коридору. Смех здесь не любили — слишком живой, слишком настоящий для Серых стен. Но стены стерпели. Может быть, они тоже привыкли.