17. Та, кто учится доверять.

Геката никогда не говорила о брате. Пират знал только то, что узнал случайно: Вегард, старший брат, тот самый, кто сделал ей рунические амулеты, кто воспитывал её вместо вечно занятой матери, кто отвёл её в Дом, когда понял, что не сможет забрать её с собой в детдом. Она не говорила о нём, но носила его перчатки не снимая. ‎ ‎В тот день она пришла к Пирату с коробкой в руках. Он сидел в мастерской, пытался починить сломавшуюся зажигалку — не свою, конечно, он не курил, но для неё хотел сделать сюрприз. ‎ ‎— Саша, — сказала она, останавливаясь на пороге. ‎ ‎Он поднял голову и увидел, что она бледнее обычного. В руках она сжимала деревянную шкатулку, которую он никогда раньше не видел. ‎ ‎— Что это? — спросил он. ‎ ‎— Мне пришла посылка. От брата, — голос её дрогнул. — Он… он написал, что закончил детдом, нашёл работу, снимает квартиру. И что он хочет, чтобы я вернулась. ‎ ‎Пират замер. Зажигалка выпала из пальцев. ‎ ‎— Вернулась? — переспросил он. ‎ ‎— Он говорит, что теперь у него есть условия. Что он сможет за мной присматривать. Что Дом — не место для… — она запнулась. — Для нормальной жизни. ‎ ‎Тишина повисла между ними, тяжёлая, вязкая. Пират смотрел на неё, и сердце его колотилось где-то в горле. ‎ ‎— А ты? — спросил он тихо. — Ты хочешь вернуться? ‎ ‎Она опустилась на стул рядом с ним, поставила шкатулку на стол. Молчала долго, так долго, что он уже начал бояться ответа. ‎ ‎— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я здесь семь лет. Это всё, что я помню. А снаружи… я не знаю, как там. Машины, люди, шум… Я боюсь. ‎ ‎— Я тоже боюсь, — сказал он. ‎ ‎Она подняла на него глаза. ‎ ‎— Ты боишься, что я уеду? ‎ ‎Он кивнул, не в силах сказать это вслух. ‎ ‎Она взяла его руку, сжала. ‎ ‎— Саша, — сказала она. — Посмотри на меня. ‎ ‎Он посмотрел. В её серых глазах, вечно усталых, вечно пустых, сейчас было что-то другое. Решимость. ‎ ‎— Я не знаю, вернусь ли я к брату, — сказала она. — Но я знаю, что если я уеду, я заберу тебя с собой. Или не уеду вообще. ‎ ‎— Что? — он не поверил своим ушам. ‎ ‎— Ты слышал, — она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Ты — мой дом, помнишь? А дом не бросают. ‎ ‎Он смотрел на неё, и внутри него что-то переворачивалось, росло, расправляло крылья. Он вдруг понял, что не боится будущего. Не боится, что она уйдёт. Не боится, что отец не вернётся. Не боится даже тишины. ‎ ‎— Хильде, — сказал он, впервые называя её настоящим именем вслух. ‎ ‎Она вздрогнула. ‎ ‎— Я никогда никого не любил, — сказал он. — Я думал, что любовь — это когда мама называет тебя «зайкой» и папа учит стрелять из рогатки. А потом я встретил тебя. И понял, что любовь — это когда ты просыпаешься ночью и идёшь в коридор, потому что знаешь, что она там, и она не спит. Когда ты сажаешь деревья, чтобы они росли вместе с вами. Когда ты не боишься показать свой крюк, потому что она смотрит на него и не видит ничего уродливого. ‎ ‎Она молчала, и он видел, как её глаза наполняются слезами. Она не плакала. Никогда. А сейчас слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. ‎ ‎— Я люблю тебя, — сказал он. — И я пойду за тобой куда угодно. Даже если это будет снаружи. Даже если там будут машины и шум. Даже если я буду самым неловким человеком на свете. ‎ ‎Она обхватила его лицо ладонями, поцеловала — солёными от слёз губами, крепко, как будто боялась, что он исчезнет. ‎ ‎— Дурак, — прошептала она. — Мой дурак. ‎ ‎Они сидели, обнявшись, пока за окном не начало светать. Шкатулка с письмом так и осталась стоять на столе, не открытая. Они откроют её позже. Вместе.