Часть 3. «Никто не танцует под «Moon River» в два часа ночи»

Они бродили по городу четыре часа. Китти показала ему свою любимую кофейню в Сохо, где бариста знал её заказ. Потом — книжный магазин на углу Бликер-стрит, где она нашла рукопись, сделавшую их издательство знаменитым. Минхо слушал, задавал вопросы, и это было так непохоже на того парня, который вечно спешил на запись и перебивал её на полуслове. — Ты изменился, — неожиданно сказала Китти, когда они стояли на Бруклинском мосту. Внизу проплывали жёлтые такси, похожие на светлячков. — Раньше ты никогда не спрашивал меня, почему я люблю ту или иную книгу. Ты просто кивал и говорил «круто». — Раньше я думал, что любовь — это когда вы делаете одно и то же вместе, — ответил Минхо, глядя на огни Манхэттена. — А потом я понял, что любовь — это когда тебе интересно, что происходит у неё в голове, даже если ты ничего в этом не смыслишь. — Ты ходил к очень хорошему терапевту, — заметила Китти. — Я ходил к очень хорошему терапевту и три года жил один, — поправил он. — Без продюсеров, без менеджеров, без девушек. Только студия и я. Я написал три альбома, которые никто не услышал, потому что они были слишком личными. А потом я удалил их и начал заново. «White Noise» — это четвёртая попытка. Китти повернулась к нему. В свете фонарей его лицо казалось вырезанным из мрамора. — А что было в тех трёх альбомах? — тихо спросила она. — Ты, — просто сказал он. — Только ты. Но я не мог их выпустить, потому что они были слишком откровенными. Я боялся, что ты их услышишь и поймёшь, какой я жалкий без тебя. — Ты никогда не был жалким, Минхо. — Был. Когда напивался в студии и пел в микрофон твоё имя. Когда ставил твою старую голосовую заметку на повтор и делал бит поверх твоего смеха. Китти почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Она ненавидела плакать при нём. Всегда ненавидела. — Зачем ты это говоришь? — прошептала она. — Потому что я устал врать, — ответил он, делая шаг ближе. — Я устал делать вид, что мы просто столкнулись случайно. Я приехал в Нью-Йорк, потому что узнал, что ты всё ещё одна. Что ты не вышла замуж. Что у тебя нет никого. И я подумал: может быть, это мой второй шанс. — А если я не хочу второго шанса? — её голос дрожал. — Если я боюсь, что ты снова уйдёшь, как только твоя карьера позовёт? — Тогда я останусь в Нью-Йорке, — сказал Минхо так, будто это было самое очевидное решение в мире. — Я продюсер, Китти. Я могу работать откуда угодно. Я могу летать в ЛА на выходные. Или ты можешь летать ко мне. Или мы можем не летать никуда и просто быть вместе. — Ты не можешь всё бросить ради меня. — А я и не бросаю. Я просто… переставляю приоритеты. Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы были холодными, но нежными. Китти закрыла глаза. — Я боюсь, — призналась она. — Я тоже, — сказал Минхо. — Но я боюсь не того, что мы не получится. Я боюсь, что мы даже не попробуем. Она открыла глаза. Посмотрела на него — на белые волосы, на родинку под глазом (у него тоже была родинка, они когда-то называли их «парными»), на губы, которые она целовала тысячу раз и которые целовала её в ответ. — Один шаг, — сказала она. — Один маленький шаг. Без обязательств. Без «давай съедемся». Просто… давай попробуем узнать друг друга заново. Минхо улыбнулся той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени все десять лет знакомства. — Согласен, — сказал он. — Но можно я тебя поцелую? Прямо сейчас? Потому что если я не сделаю этого, я взорвусь. Китти рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь снег, сквозь пять лет разлуки. — Только если ты споёшь мне потом что-нибудь из «White Noise». — Я спою тебе всё, — сказал Минхо, наклоняясь. — Каждую строчку. Каждую ноту. Всё, что я написал о тебе. И он поцеловал её. Посреди Бруклинского моста, под снегопадом, под гул города, который не спал никогда. И Китти поняла: она не зря носила в сумке сигареты, которые не курила. Она не зря пила ликёр маленькими глотками перед сном. Она не зря ждала. Она ждала его. И он пришёл. Через три месяца. Китти сидела в студии Минхо в Лос-Анджелесе (она летала к нему каждые две недели, а он к ней — каждую неделю, потому что «ты важнее, Китти, я же обещал»). На коленях у неё лежала новая рукопись, а на столе стояла кружка с американо. Минхо сидел за пультом, крутил какие-то регуляторы и напевал мелодию, которую Китти не узнавала. — Что это? — спросила она. — Новый трек, — ответил он, не оборачиваясь. — Называется «Balenciaga и сигареты». Китти поперхнулась кофе. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Это песня о девушке, которая притворяется плохой, потому что боится быть уязвимой. — Он повернулся на вращающемся кресле и посмотрел на неё с обожанием. — Звучит знакомо? — Ты невыносим, — сказала Китти, но улыбалась при этом так, что у неё щёки болели. — А ты любишь меня за это, — парировал Минхо. Она подошла к нему, села на подлокотник кресла и поцеловала в макушку (белые волосы пахли кедром и чем-то сладким). — Люблю, — прошептала она. — Чёрт возьми, люблю. И в этот момент её телефон завибрировал. Сообщение от Лары Джин: «Сестрёнка, я слышала, ты переезжаешь в ЛА? Редакция в шоке. Но я счастлива за вас. Только если он сделает тебя снова несчастной — я прилечу и убью его своей кимчи. ❤️» Китти показала сообщение Минхо. Он прочитал, усмехнулся и сказал: — Передай сестре, что я боюсь её кимчи больше, чем музыкальных критиков. — Передам, — Китти уткнулась носом ему в плечо. — Но только потом. — А что сейчас? — Сейчас — слушай. — Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя, Минхо. Я люблю тебя со школы, через универ, через расставание и через пять лет молчания. Я люблю тебя таким — с белыми волосами, с твоими песнями, с твоей дурацкой привычкой ставить телефон экраном вниз, когда я рядом. Минхо сглотнул. Его глаза блестели. — Я тоже люблю тебя, Китти Сон Коув, — сказал он. — И обещаю: больше никогда не позволю тебе уйти. Даже если ты будешь носить в сумке целый магазин сигарет. — Договорились, — прошептала она. И в студии заиграла новая мелодия — самая счастливая из всех, что он когда-либо сочинял.