Шрамы

Лиза поела немного. Совсем немного. Несколько ложек супа, маленький кусочек хлеба. Родион смотрел, как она ест, как подносит ложку ко рту, как жуёт, как сглатывает с трудом. Его жена ела, чтобы он не волновался. Родион смотрел на неё и вдруг понял, что ему хочется сбежать. Под каким-нибудь предлогом. В кабинет. В полк. Куда угодно. Подальше от её бледного лица, от её опущенных глаз, от её молчания. Он не мог. Не мог оставить её. Это её первый день в новом доме. Её первый день в роли его жены. — Родная… — сказал он. Голос был тихим, неуверенным. — Идём, прогуляемся в саду? Лиза подняла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде мелькнуло что-то тёплое. Едва заметное. Родион не знал, что это оттого, что он назвал её «родная». Снова. Как вчера. Ей было тепло. Не только от ласкового слова. От его голоса. От его интонации- нежной, осторожной. Лиза кивнула: — Хорошо. Они вышли в сад. Солнце светило, птицы пели. Он начал говорить. О погоде. О деревьях. О том, какие цветы скоро зацветут. Лиза слушала, кивала, иногда вставляла несколько слов. Старалась участвовать. Оба боялись замолчать. Потому что в тишине останутся только они и то, что случилось ночью. Говорили о пустяках, и обоим было всё равно, о чём говорить. Родион старался её отвлечь. Лиза была рада, что он рядом. Они приблизились к кусту с розами. Цветы ещё не распустились, но бутоны уже налились, розовые, тяжёлые. Лиза остановилась. Посмотрела на них. Протянула руку — левую, без перчатки. Осторожно провела пальцами по бархатистому бутону. Родион следил за ней. Обычно она, согласно этикету, надевала перчатки. Сегодня забыла про них. Его внимание привлекли едва заметные полосы на её руке. Белые, тонкие, старые. Шрамы. Он смотрел на них, и внутри что-то сжалось. Он знал эти шрамы. Не видел, но знал. В институтах били. Розгами, линейками, чем попало. За провинности. За непослушание. — Откуда у тебя шрамы? — спросил Родион. Лиза отдёрнула руку. Спрятала. Не знала, что сказать. Ей было стыдно. Стыдно, что он увидел. Стыдно, что он знает. — Я забыла надеть перчатки, — сказала она. Родион смотрел на неё. На её лицо, бледное, испуганное. На её руку, которую она спрятала. Он сказал твёрдо, жёстко. Голосом, которым привык командовать: — В институте тебя били? Елизавета испугалась. Не его голоса. Того, что муж знает. Того, что он спросил. Того, что он видит. Она не знала, что он скажет. Не знала, что подумает. Боялась, что Родион рассердится. Боялась, что он отвернётся. — Это было давно, — сказала Лиза. — Когда я была ещё в младших классах. Я однажды сбежала из института. Она не сказала, зачем. Не сказала, как долго её искали. Не сказала, как её наказали. Не нужно было. Он знал. Он видел её шрамы. Белые, тонкие, старые. Их били. Его Лизу. Маленькую, худую, испуганную. Ее так воспитывали. Родион смотрел на неё. На её лицо, на её глаза, на её губы, которые она закусила этой ночью, чтобы не заплакать. Она ждала. Ждала, что он скажет. Что сделает. Муж взял её руку. Осторожно, нежно. Лиза не отняла. Он поднял её руку, посмотрел на шрамы. Провёл пальцем по самому старому, самому тонкому. Она вздрогнула. Не от боли. От его прикосновения. Он наклонился. Поцеловал шрам. Нежно. Медленно. Лиза смотрела на него. Не понимала. Родион целовал её шрамы. Те, которые она прятала. Те, которых стыдилась. Те, которые напоминали ей о боли и наказании. Он целовал их. Как будто они не уродовали ее руки. Родион отстранился. Посмотрел на неё.В ее глазах была робость - она не знала, как отвечать на такую нежность. Она смутилась. Не знала, что сказать. Не знала, что делать. Он отпустил руку. — Пойдём в дом, — сказал ей муж. — Ты замерзла. Она кивнула и пошла за ним. Они вернулись в дом. Родион провёл её в гостиную, хотел сказать что-то, но замолчал. Его жена стояла рядом, бледная, тихая. В гостиной его ждал адъютант генерала Скобелева. Увидев капитана Муромцева, поднялся с кресла, поклонился. — Родион Михайлович, прошу прощения, что без предупреждения. Генерал просит проверить документы. Родион взглянул на Лизу. Ему не хотелось оставлять жену. Не сейчас. Не после того, что случилось. Но он должен. — Я в кабинете, — сказал Родион. — Если что… Она кивнула. Не поднимая глаз. — Всё хорошо, — сказала Лиза. — Идите. Он задержался на мгновение. Хотел сказать что-то еще, но не нашел слов. Вышел. Она осталась одна. Стояла посреди гостиной, не зная, куда идти, что делать. Дом был чужим. Большим. Тихим. Лиза пошла в библиотеку. Села в кресло. Взяла первую попавшуюся книгу. Открыла. Не читала. Смотрела на страницы, не видя букв. Она снова взглянула на свои руки. На шрамы. Белые, тонкие, старые. Он поцеловал их. Она помнила. Она помнила всё. До десяти лет она думала, что её мама жива. Дядя говорил, что ее мама ушла. Но куда ушла, не сказал. Лиза верила, что мама вернётся. Ждала. Думала, что мама придёт, заберёт её. Они будут жить вместе. Она будет не одна. Маленькая Лиза сбежала во время прогулки. Перелезла через забор, пока воспитательница отвернулась. Бежала по улицам, не зная, куда. Искала маму и не нашла. Заблудилась в городе. Испугалась. На её счастье, городовой заметил девочку в институтской форме, которая стояла посреди улицы и плакала. Он вернул её в институт. Лиза помнила, как её вывели перед всеми девочками. Как классная дама смотрела на неё. Злая. Ей был выговор от начальницы. Та решила проучить её так, чтобы урок она усвоила навсегда. — Руки, — сказала классная дама. Её били палкой. Сильно. Запрещали кричать. Запрещали плакать. Она терпела. Не плакала. Не кричала. Только сжимала зубы. В институте часто били по рукам за провинности. Но в этот раз классная дама била жестоко. Долго. Не останавливалась. В лазарете ей намотали на руки бинты. Потом, целую неделю, другим девочкам запретили с ней разговаривать под угрозой наказания. Они проходили мимо, опуская глаза. Лиза сидела одна. Ела одна. Спала одна. Никто не сказал ей ни слова. Почему-то в эту неделю она поняла, что её мама никогда не придёт. Не заберёт её. Не обнимет. Не скажет, что всё хорошо. Она одна. Всегда одна. Никто не придёт. Никогда. Лиза смотрела на свои руки. На шрамы. Белые, тонкие, старые. В коридоре послышались шаги. Родион? Она замерла, прислушиваясь. Шаги стихли. Нет, не он. Наверное, показалось.