Тишина за дверью

Родион весь день просидел в кабинете, разбирая бумаги. Дела не шли — цифры расплывались перед глазами. Записка от его друга Сергея Зубова пришла после обеда: «Жду в семь. Не смей отказываться». Родион долго держал листок в руках, перечитывая короткие строки. Он не знал, стоит ли идти. Хотел остаться дома, быть рядом на случай, если она… если что. Но давно не видел своего армейского друга, тем более тот настаивал. Бильярдная была почти пуста. Воздух пропитан табаком и старым деревом. Свечи горели тускло, отбрасывая желтый свет на зеленое сукно столов. Сергей уже сидел за столиком в углу, перед ним графин и две рюмки. — Опоздал, — сказал Зубов, когда Родион подошёл. — На пять минут. — На десять. Я считал. Он сел напротив. Сергей налил ему водки, не спрашивая. Муромцев выпил залпом, но не почувствовал вкуса. Зубов смотрел на него внимательно, прищурившись. — Ты выглядишь хуже, чем в прошлый раз, — сказал он. — Спасибо, — с усмешкой ответил Родион. Зубов ждал, когда тот заговорит. Налил ещё. — Ну? — спросил Сергей. — Что на этот раз? — Ничего... — Он внимательно смотрел на рюмку в руке. — Врёшь. Ты всегда так выглядишь, когда у тебя проблемы. И эти проблемы, кажется, связаны с молодой женой. Муромцев поднял глаза. Друг смотрел на него с лёгкой улыбкой, но без насмешки. — Я не знаю, что мне делать, — ответил Родион, выпивая горький спирт. — С чем? Он поставил рюмку на стол. Коснулся пальцами её края. Провёл по стеклу : — С ней. С собой. Со всем. Сергей откинулся на спинку стула. Взял свою рюмку, выпил, не закусывая. — Рассказывай, — сказал он с любопытством старого боевого товарища, непривыкшего видеть друга переживающим из-за женщины. Муромцев медлил, но выпитая вторая рюмка начала ударять в голову. Он пытался подобрать верные слова. — Она боится меня по ночам, — сказал Родион. Сергей усмехнулся — невесело, скорее удивлённо. Откинулся на стул, сложил руки на груди. — Слушай, — сказал Зубов, — я тебя не узнаю. Ты, который под пули шёл, который подчинённых в строгости держал, который любого мужика мог одним взглядом поставить на место. И ты мучаешься из-за того, что девчонка боится? — Она моя жена, — возразил Родион. — Вот именно, — ответил Сергей. — Жена. Твоя. Ты имеешь на неё полное право. Законное, церковное, какое хочешь. Она дала согласие, когда венчалась. Родион смотрел на друга. В словах Сергея была простота, за которой стояла правда его мира — грубая, не знающая сомнений. Он знал её. Когда-то, возможно, разделял. Но теперь… — Она дала согласие, не зная, на что идёт, — сказал Родион. — Её никто не готовил. Лиза не понимала, что будет. — Теперь она твоя жена. И ты имеешь право на то, что положено мужу, — слова были сказаны его товарищем как несомненная истина. Родион молчал. Зубов налил ещё. — Послушай меня, — сказал Сергей, наклоняясь вперёд и понижая голос. — Ты слишком близко принимаешь всё к сердцу. Женщины — они такие. Впечатлительные, нервные. Им всё кажется, что они страдают, что им больно, что с ними несправедливо. Это у них в природе. — Она не притворяется, — сказал Родион. — Я не говорю, что притворяется, — сказал Сергей. — Я говорю, что она так устроена. Они все так устроены. И чем больше ты будешь носиться с ней, тем хуже будет. — Что значит хуже? — А то, что она привыкнет и будет командовать. Они это чувствуют. А ей нужно понять, кто в доме хозяин. Не переживай, поплачет и перестанет. Привыкнет и будет благодарна. Родион сжал рюмку так, что пальцы побелели. В тишине бильярдной было слышно, как тикают размеренно настенные часы. — Ты ничего не понимаешь, — сказал Муромцев. — А что я должен понять? — спросил Зубов. В его голосе было искреннее недоумение. Родион смотрел на друга. В Сергее не было злобы, не было жестокости. Он говорил то, во что искренне верил. То, чему учили их обоих — в полку, в свете, в мужском мире. Родион не осуждал его, но понимал, что с его Лизой так нельзя. — Может быть, ты прав, — сказал он. — Может быть, так и надо. Но я так не могу. Зубов смотрел на него долго. Потом вздохнул, откинулся на спинку стула. — Ты упрямый и глупый, — сказал он. — Знаю, — сказал Родион тяжёлым голосом. Повисла тишина. Сергей налил ещё водки себе и другу. Родион поднял рюмку. — Она меня любит, — сказал он немного захмелевшим голосом. Зубов усмехнулся : — Надо за это выпить, — сказал он. Домой Родион возвращался пешком. Ночь была прохладной, звёздной. Улицы пусты. Хмель выветрился, осталась только тяжесть в голове и горький привкус разговора с Сергеем Муромцев вошёл в дом тихо, чтобы не разбудить прислугу. В коридорах было темно. В спальне под дверью не горел свет. Спит, — подумал он. Ему захотелось зайти, посмотреть на неё, убедиться, что Лиза в порядке. Но Родион не решился. Боялся разбудить. Боялся, что она опять испугается. Он прошёл в кабинет. Зажёг свечу. Закурил. Сел в кресло. Долго сидел в темноте, пока не потушил последнюю папиросу. Родион не пошёл в спальню. Лёг на диван в кабинете, не раздеваясь. Закрыл глаза. Долго не мог уснуть, слушал тишину. А в спальне Лиза лежала с открытыми глазами. Она потушила свечу, когда увидела его в окне. Легла. Ждала. Прислушивалась к шагам. Они прошли мимо спальни. Стихли в конце коридора. Лиза ждала. Минута, другая, десять. Муж не приходил. Он сердится на меня? — думала она. — Я сделала что-то не так? Лиза хотела встать, пойти к нему, спросить. Но боялась. Боялась, что он рассердится, что он подумает, будто она лезет не в своё дело, что надоедает. Лиза закрыла глаза. Решила, что завтра постарается быть лучше. Веселее. Разговорчивее. Чтобы он не думал, что она холодна с ним. Чтобы Родион не сердился. Чтобы он вернулся. Лиза лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине в коридоре. Но он так и не пришёл.