Испытание

Она проснулась от того, что что-то было не так. Сначала Лиза не поняла — просто ощущение сырости, тяжести внизу живота. Потом — тепло, разливающееся между ног. Она замерла, не открывая глаз. Нет. Только не это. Лиза знала, что это. В институте об этом говорили шёпотом, стыдливо, называя «стыдными днями». Она никогда не была к этому готова. Каждый раз это случалось внезапно, и каждый раз Лиза чувствовала себя грязной, виноватой, испуганной. Она открыла глаза. Серый утренний свет пробивался сквозь шторы. Лиза благодарила небеса, что Родион спал в другой комнате. Никто не увидит. Никто не узнает. Она медленно приподнялась на локте. Опустила глаза. Простыня под ней была испачкана. Кровь расплылась пятном, впиталась в белую ткань. Паника нахлынула ледяной волной. Елизавета встала, сняла простыню, скомкала. Спрятала в таз. Надела чистую сорочку. Всё быстро, молча, не дыша. Она не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы горничная увидела. Не хотела, чтобы муж узнал. Что он подумает? Лиза вышла в умывальную. Привела себя в порядок. У неё сильно болел живот, но она привыкла не обращать на это внимание. Она должна вести себя как ни в чём не бывало. Лиза спустилась позже обычного. Бледная, с уставшим взглядом. Села напротив. Не смотрела на него. Родион заметил: её бледность, её дрожащие руки, то, как она избегает его взгляда. — Ты не спала? — спросил он. — Спала, — сказала она. Родион не поверил. Его жена почти не ела. Отодвигала тарелку, смотрела в окно. Он смотрел на неё. На её лицо, на её руки, которые дрожали. На то, как она избегает его взгляда. — Лиза, если ты плохо себя чувствуешь, я могу послать за доктором. Паника накрыла её. Только не это. Доктор всё ему расскажет. Мужчине нельзя про такое знать. Это очень стыдно. — Нет, я себя прекрасно чувствую. Не беспокойтесь. Родион ничего не сказал. Не стал спрашивать. Только подвинул к ней блюдо с горячим супом. Она подняла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде были страх и благодарность. — Спасибо, — прошептала Лиза. — Я… — она замолчала, потому что в тот момент Родион протянул руку через стол. Коснулся её пальцев. Она посмотрела на него. В его глазах было столько нежности и заботы, что у неё забилось сердце. Муж смотрел на неё самым тёплым взглядом — Лиза даже не знала, что он может так смотреть. Родион своим взглядом говорил ей: Всё хорошо. Она сжала его руку и робко улыбнулась. Он забыл, как дышать. В комнате появилась Глаша и принесла свежий чай. Лиза выдернула руку. Родион был зол, что горничная так не вовремя пришла. — Оставьте, я сам налью. Глаша удивлённо посмотрела на господ, но быстро вышла. Он протянул жене чай. Она взяла чашку и согрела руки. Они всё ещё были ледяные. — Поешь хотя бы немного, — сказал Родион. — Хорошо, — Лиза осторожно улыбнулась. Она маленькими ложками начала есть суп. — Родион, — тихо произнесла она. Муромцев не смог сдержать улыбку. Она уже называла его пару раз по имени, но это было до свадьбы. Ему было приятно и непривычно слышать своё имя голосом любимой женщины. — Да. — Я помню, что мы должны идти сегодня на приём к графине Белявской, — сказала Лиза. — Я сообщу графине, что нас на приёме не будет, — сказал Родион. Они обещали быть на ежегодном приёме у графини сегодня. У Елизаветы болел живот, она не хотела никуда идти. Однако Лиза знала, как устроен высший свет. Они недавно поженились — если их не будет, завтра это будут обсуждать во всех салонах города. Она не хотела, чтобы про них ходили сплетни. — Нет, всё в порядке. Я готова идти. — Ты уверена? — Да. Родион недоверчиво на неё посмотрел, но её уверенный ответ не оставил ему выбора. Карета тряслась по мостовой. Она сидела напротив, прямая, руки на коленях. В слабом свете он видел, как она бледна, как её губы сжаты. Лиза старалась дышать ровно, но он знал это дыхание — слишком контролируемое, слишком глубокое. — Всё в порядке? — спросил Родион. Она подняла глаза. — Всё хорошо, — ответила Лиза. Он кивнул. Родион хотел развернуть карету, но было уже поздно. Особняк графини. Залы были полны народу. Свечи, цветы, шёпот, взгляды. Графиня Белявская встречала гостей с такой любезностью, за которой угадывалась холодная внимательность хозяйки, привыкшей всё видеть, всё замечать. Муромцев чувствовал, как жена рядом — идёт ровно, держит спину, улыбается. Только её пальцы, лежащие на его рукаве, чуть заметно дрожали. Графиня подошла к ним первой. В её глазах мелькнуло удовлетворение — они приехали. — Родион Михайлович, — она протянула руку для поцелуя. — Как я рада видеть вас с молодой супругой. Он склонился над её рукой, чувствуя, как Лиза рядом замирает. — Графиня, вы слишком добры. — А это наша дорогая Лиза, — графиня перевела взгляд на неё, и в её голосе зазвучало то, что он ненавидел — сладкое, пристальное внимание. — Какая вы сегодня прелестная. Институтские годы явно пошли вам на пользу. Юлия ваша здорова? Я слышала, она теперь… — Графиня, — он мягко перебил, чувствуя, как Лиза сжала его руку. — Вы смутите мою юную жену таким вниманием. Дайте ей освоиться. Графиня усмехнулась. В её глазах мелькнуло понимание — она всё видела. Его защиту. Её бледность, которую она списала на волнение юной госпожи. — Ну что вы, Родион Михайлович, — сказала она. — Я только рада видеть наших институток такими… окрепшими. Она отошла к другим гостям. Лиза выдохнула. Он почувствовал, как её пальцы расслабились. — Ты как? — спросил Родион тихо. — Хорошо, — сказала она. — Всё хорошо. Он знал, что это неправда. В зале началась музыка. Молодой пианист играл что-то долгое, плавное. Гости расселись в креслах, замерли в почтительном молчании. Родион стоял у колонны, чувствуя, как она рядом. Лиза опиралась на его локоть — он сам взял её руку и положил на свой рукав, когда заметил, что она начинает покачиваться. Сделал это без лишних слов, не глядя на неё, словно так и было задумано. Лиза приняла его помощь молча, только пальцы чуть крепче сжали ткань сюртука. Родион смотрел прямо перед собой, на пианиста, на его руки, бегающие по клавишам. Она не хотела, чтобы он смотрел на неё. Лиза хотела, чтобы он делал вид, что ничего не происходит. Но он чувствовал. Чувствовал, как она опирается на его руку тяжелее, чем обычно. Как её дыхание становится глубже, когда боль накатывает. Как её пальцы вздрагивают, когда он делает движение. Родион стоял, глядя на пианиста, и ждал. Музыка кончилась. Гости зааплодировали. Он повернулся к ней — его жена улыбалась, но её лицо было бледным. — Лиза, — сказал он тихо. — Мы можем уехать. — Нельзя, — сказала она. — Мы только приехали. Родион знал. Знал, что нельзя. Знал, что графиня заметит. Что сплетни разнесутся по городу завтра же. Что ей будет ещё хуже, если они уедут сейчас. Он кивнул. Не спорил. Они стояли у колонны, и она опиралась на его руку, и он чувствовал, как ей тяжело. К ним подошла графиня. — Лиза, — сказала она, и в её голосе зазвучало то, что он ненавидел — приторная любезность, за которой стояла железная воля. — Я слышала, вы прекрасно играете. Институтские педагоги только о вас и говорили. Лиза замерла. Родион почувствовал, как её пальцы сжали его руку. — Графиня, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Сегодня вы и так смутили мою жену своим вниманием. Не лишайте нас удовольствия просто слушать. Графиня усмехнулась. В её глазах — холодный блеск. — Родион Михайлович, вы прячете талант своей жены, как скупой рыцарь. — Она повернулась к Лизе. — Милая, сыграйте нам что-нибудь. Я так давно не слышала хорошей музыки. Лиза посмотрела на него. Родион видел в её глазах страх и решимость одновременно. Она не хотела, но не могла отказать. — Я… — начала она. — Вы не можете отказать старой женщине, — сказала графиня. — Я буду так признательна. Муромцев хотел сказать что-то ещё. Найти причину, отговорку. Но Лиза уже отпустила его руку. — Хорошо, — сказала она. Лиза пошла к фортепиано. Он видел, как она держит спину, как улыбается. Видел, как её шаги стали медленнее, осторожнее. Видел, как она села на стул, положила руки на клавиши. Елизавета начала играть. Родион стоял у колонны, глядя на неё, и чувствовал, как каждая минута этой музыки становится для него пыткой. Она играла почти идеально. Её пальцы бегали по клавишам, и Лиза улыбалась, и её лицо было белым, и он понял, что каждое движение дается ей с трудом. Понял, что ей хочется лечь, сжаться в комок, закрыть глаза. А она сидит здесь, под взглядами всех этих людей, и играет. И улыбается. Гости слушали, затаив дыхание. Родион слышал, как шёпот пробежал по залу: «Как она играет», «Какая прелесть», «Муромцеву повезло с женой». Он пытался улыбаться. Кивать тем, кто смотрел на него с одобрением. Муромцев делал вид, что слушает музыку, что гордится своей женой, что всё хорошо. Но он хотел просто подойти, взять её за руку и увезти. Сказать, что она больна, что ей нужно лечь, что Лиза не может продолжать. Родион знал, что не может так поступить. Сплетни. Стыд. Её стыд. Она не простит ему, если он сейчас всё испортит. Он стоял и ждал. Смотрел на её спину, на её руки, на её плечи, которые дрожали. Лиза играла. И улыбалась. И была прекрасна. Они весь день и весь вечер провели у графини. Распрощались с гостями со всей светской любезностью. Лиза, направляясь к карете, схватилась за руку мужа. Родион видел, что она ослабла. — Когда приедем домой, я вызову врача. — Нет, не нужно доктора беспокоить по пустякам. Мне нужно отдохнуть. Родион промолчал. Он был не рад, что позволил ей поехать. Всю дорогу они молчали. Когда карета остановилась у их дома, Лиза вышла, пошатнулась. Родион поддержал её, не спрашивая. Он чувствовал, как внутри закипает глухая, беспомощная злость. На графиню, на этот вечер, на этот свет, который заставлял её улыбаться. На себя — за то, что не смог её защитить. Муромцев довёл её до комнаты. Лиза попросила оставить её одну. Родион с пониманием вышел из спальни. Он догадался о причине её состояния.