Мама

Лиза открыла глаза и долго не могла сфокусировать взгляд. Понадобилась минута, чтобы различить очертания лица Родиона, склонившегося над ней. — Всё закончилось? — спросила она осипшим и слабым голосом. — Всё закончилось, — ответил Родион. — Ты родила сына. Она улыбнулась — слабо, но искренне. В глазах засветилось что-то тёплое, живое. — Сына, — повторила Лиза. — Я родила сына. — Здорового, красивого, — сказал он. — Как ты. — Как ты, — прошептала она. Елизавета попыталась приподняться. Муж удержал её за плечи. — Лежи, — сказал Родион. — Тебе нужно отдыхать. — Я хочу его видеть, — возразила она. — Сейчас, — сказал он. — Я принесу. Муромцев вошёл в соседнюю комнату. Ребёнок был на руках у няни. — Дайте его мне, — проговорил он. Родион не знал, как держать ребёнка, и действовал интуитивно. Его сын был совсем маленький. Учился дышать. Каждый его вздох казался чудом. Муромцев чувствовал себя иначе. Этой ночью он мало думал о сыне, думал о Лизе. Боялся её потерять.Сейчас он впервые взял своего ребёнка на руки и не верил, что это происходит с ним. Его мальчик. Его продолжение. Он создал его вместе с любимой женщиной. Родион склонился к крошечному человеку. Прошептал ему на ушко: — Тебя зовут Александр. Мы с мамой тебе очень рады. Расти здоровым и сильным. Ребёнок посмотрел на отца внимательно. Муромцев не мог сдержать улыбку. — Идём к маме. Он зашёл в спальню. В руках свёрток. Маленький, белый. В нём шевелилось маленькое неокрепшее существо. — Как ты, любимая? — спросил Родион. — Я в порядке, — сказала она, глядя на них изумлёнными глазами. Лиза хотела улыбнуться, но лицо не слушалось. Она была слабой, пустой, обессиленной. Муж смотрел на неё, и в его глазах было то, чего она не видела раньше. Какая-то новая нежность, смешанная с благоговением. — Смотри, — сказал он. — Это наш сын. Лиза приподнялась на локте. Внизу живота вспыхнула боль: острая, режущая. Глубоко вздохнула, чтобы не застонать. Родион заметил. Она не хотела, чтобы он замечал. Улыбнулась, протянула руки. Муромцев осторожно передал ей сына, как самую драгоценную вещь в мире. Ребёнок был маленьким, сморщенным, лёгким, тёплым. Он спал, сжав кулачки, нахмурив лобик. Лиза смотрела на него, на его крошечное лицо, на его закрытые глаза, на его пухлые губы. Слёзы текли по её щекам. — Он красивый, — произнесла она. Елизавета подняла глаза. Муж смотрел на неё. — Спасибо, — прошептал он. Лиза не поняла — за что. — Прости, — сказал Родион. — Что я кричал на тебя. Я испугался. За тебя. За ребёнка. Она вспомнила. Его голос твёрдый, жёсткий. Командирский. Он смотрел на неё, и она не могла ослушаться. Он заставил её бороться. — Ты помог, — произнесла Лиза. — Мне и ребёнку. Без тебя у меня не хватило бы сил. — Ты самая сильная, — сказал Родион. Она не поверила. Он видел. Муромцев перевел взгляд на ребёнка. — Его зовут Александр. — Александр? Ты дал ему имя? — Да. Всегда знал, что так назову сына. Лиза улыбнулась и почувствовала своим сердцем, что Родион тоже сегодня стал отцом. Ребёнок зашевелился. Открыл рот, закряхтел сначала тихо, потом требовательно. Она испугалась. — Саша голодный, — сказал муж. — Покорми его. Лиза смотрела на него. Не поняла. — Как? — спросила она. Лиза чувствовала тяжесть в груди, напряжение. Знала, что так кормят детей. Видела на картинах, читала в книгах. Но сейчас, когда сын лежал у неё на руках, когда он открывал рот, искал что-то, она растерялась. Не знала, что делать. Родион не спросил. Не стал ждать. Протянул руку, расстегнул пуговицы на её сорочке. Медленно, спокойно. Она замерла. Не могла пошевелиться. Он обнажил её грудь. Придвинул сына. Ребёнок открыл рот, начал есть. Елизавета смотрела на это, и у неё перехватывало дыхание. Муж сидел рядом. Смотрел. Не отводил глаз. Она чувствовала его взгляд на своей груди, на ребёнке, на своём лице. Ей было неловко. Хотелось прикрыться, отстраниться, спрятаться. Лиза не хотела показывать это. Боялась, что он подумает, будто она стесняется его. Она уже не должна была стесняться. Родион был её мужем. Отцом её ребёнка. В его взгляде было что-то, от чего ей становилось теплее. — Я люблю вас, — произнёс он. Лиза успокоилась и расслабилась. Неловкость уходила. Саша был доволен, он ел её молоко. Елизавета раньше не видела таких маленьких детей. Он такой крошечный. Как мы его создали? Осторожно открылась дверь. Это была Глаша. — К вам пришла акушерка, барыня. Вошли две женщины. Та, которая принимала роды — строгая, усталая,и другая, совершенно ей незнакомая. Они смотрели на госпожу Муромцеву оценивающе. — Я не буду мешать, — сказал Родион и вышел из комнаты. Лиза провожала его взглядом. Сын продолжал есть её молоко и набирался сил. — Мадам, — сказала акушерка, раскладывая свои инструменты. — Я нашла вам кормилицу. Вы не будете портить свою грудь. — Сударыня, не беспокойтесь, — сказала полная, румяная женщина. Голос был ровный, привычный. — Я буду кормить. Теперь вы можете отдыхать. Кормилица была в чистом крестьянском платье, с чистыми руками, с белым передником. Спокойная, уверенная. Елизавета посмотрела на сына. Она вдруг почувствовала, как что-то сжимается внутри. Ревность. Острая, горячая. Её ребёнок будет есть чужое молоко. Чужая женщина будет кормить его. Сын не будет нуждаться во мне. Я не буду нужна. Ему будет хорошо без меня. — Я могу кормить его сама, — проговорила Лиза. Акушерка подняла глаза. Посмотрела на неё с удивлением, почти с осуждением. — Мадам, это неприлично, — сказала она. — Вы же не крестьянка. Что скажет ваш муж, когда вы испортите свою фигуру? Муромцева замолчала. Слова упали тяжело. Она смотрела на сына, на его маленькую головку, на его ручки, сжатые в кулачки. Он ел. Ему было хорошо. Он не знал, что это может быть неприлично. Что её фигура может быть важнее. Что Родион может… Лиза не знала, что он скажет. Муж говорил, что она красивая. Что она прекрасна. Но что он скажет, если она испортит грудь? Если станет некрасивой? Елизавета молчала. Акушерка продолжала своё дело. Сын насытился, выпустил грудь, отвернулся. Мать прижала его к себе, поправила сорочку. Акушерка забрала ребёнка, перепеленала, отдала кормилице. Та взяла мальчика на руки — её мальчика — укачивала, что-то напевала низким, спокойным голосом. Саша был спокоен, он засыпал, не звал маму. Кормилица забрала его в детскую. Лизе захотелось плакать, но она заставила себя держать лицо. Акушерка осматривала её, проверяла, говорила что-то о выделениях, о том, что нужно лежать, не вставать. Лиза кивнула. Не слушала. Она думала. О том, что правильно, а что нет. О том, что подумает Родион. О том, что она должна быть красивой, чтобы он не разлюбил. Акушерка закончила. Собрала вещи. Посмотрела на неё. — Ваш муж в порядке? — спросила она. Лиза подняла глаза. Не поняла. — Я никогда не видела мужчин на родах, — пояснила акушерка. — Это женское дело. Но вы так кричали, что ваш супруг прибежал. Я удивлена, что он не упал в обморок, увидев вас. Лиза слушала. Ей было стыдно. Она кричала. Она звала маму. Она просила Бога, чтобы всё закончилось. Родион видел её такой —измученной, мокрой, кричащей. Он видел, как она рожает. Он видел её боль, её страх, её кровь. Лиза чувствовала себя виноватой. За то, что муж был там, где не должен был быть. За то, что она сделала его свидетелем своих родов. Акушерка ушла. Дверь закрылась. Елизавета осталась одна. Лежала, смотрела в потолок. Там, за стеной, сын спал. Он будет есть чужое молоко.Саша не будет знать, что она — его мать. Что она здесь. Что она хотела его кормить сама. Когда Родион узнал о присутствии в доме кормилицы, он не был удивлён. Аристократки никогда не кормят детей сами. Он не считал нужным взваливать эту обязанность на Лизу. Она и так слаба после родов. Муромцев был уверен, что она думает так же. Елизавета постеснялась рассказать мужу о своих чувствах. Она помнила слова акушерки: это неприлично.