Тайна

Родион собирался на службу. Застёгивал мундир, проверял документы. — Родная, не скучай. Лиза коротко и привычно поцеловала его. — Буду скучать, — улыбнулась она. Он вышел. Дверь закрылась. Шаги затихли. Елизавета ждала. Считала минуты, чтобы муж точно не вернулся за перчатками, за забытыми бумагами, за чем-нибудь. Потом позвала горничную. — Принесите Сашу. Я хочу посмотреть на него. Служанка осторожно и бережно принесла ребёнка. Лиза взяла сына на руки, смотрела на него, вбирая в себя каждую чёрточку. Потом сказала, и голос был твёрже: — Вы можете идти. Я побуду с ним одна. Служанка ушла, закрыв за собой дверь. Елизавета сидела, держа сына, слушала тишину. Кормилица была в своей комнате. Служанки занимались делами. Никто не видел. Никто не пришёл. Она расстегнула сорочку. Медленно, как перед чем-то запретным. Сын открыл рот, взял грудь сразу, жадно, как будто ждал. Лиза смотрела, как он ест. Он был её. В эти минуты Саша только её. Она чувствовала, как молоко прибывает, как он насыщается, как его маленькое тело успокаивается. Это стало повторяться. Каждый день, когда Родион уходил. Лиза следила, чтобы одежда была чистой. Сама стирала сорочку, когда никто не видел. Придумывала задания служанкам, чтобы они не вернулись раньше времени. Кормилице говорила, что хочет побыть с сыном одна. Та не удивлялась, мать хочет видеть ребёнка. Так все думали. Никто не знал правды. Она знала, что это неприлично. Акушерка сказала. Служанки говорили. Все знали, что барыня не кормит сама. Что это стыдно. Что это для крестьянок. Но Лиза не могла перестать. Она пряталась, боялась, что кто-то войдёт, увидит, скажет. Боялась, что муж узнает. Однажды утром Елизавета проснулась от крика. Саша плакал не так, как обычно, не капризно, а требовательно, сердито, на грани истерики. Родион спал рядом. Лицо спокойное, дыхание ровное. Он не слышал. Или слышал во сне и не просыпался. Лиза медленно выбралась из кровати, чтобы не скрипнула кровать. Накинула халат, вышла. Сердце уже колотилось, хотя она ещё не знала, что случилось. В детской служанка держала Сашу на руках, качала, прижимала к себе, но он не успокаивался. Лицо красное, мокрое от слёз, кулачки сжаты. Крик громкий, срывающийся. Глаша увидела её и выдохнула, как будто скинула тяжёлую ношу. — Кормилица сегодня опаздывает, — сказала она. — Маленький господин Муромцев недоволен. Саша кричал, и Лиза смотрела на него, на это сердитое личико, на нахмуренный лоб, точь-в-точь как Родион, когда что-то шло не так. И вдруг ей стало смешно. Он был таким маленьким, таким беспомощным, но смотрел так, будто его приказы не выполнили. Как его отец. Тот же взгляд, то же выражение. Она улыбнулась сквозь тревогу. — Идите, — сказала Лиза. — Я буду рядом с ним. Служанка отдала ей сына с явным облегчением. Вышла. Елизавета взяла его на руки, прижала к себе, заходила по комнате, мерно, укачивающе. — Всё хорошо, — шептала она. — Не плачь. Кормилица скоро придёт. Мальчик не успокаивался. Кричал громче — требовательно, отчаянно. Бил ножками, выгибался, тянулся к её груди. Лиза чувствовала, как он ищет, как тычется лицом в сорочку, как хватает ртом ткань, как его маленькие пальцы сжимают кружево. Он чувствовал запах молока. Он требовал. Он не понимал, почему его не кормят. Ей стало страшно. Родион спал в соседней комнате. Стена тонкая, он мог проснуться. Глаша могла вернуться за забытым полотенцем, за чем-нибудь ещё. Кормилица могла прийти. Лиза пыталась укачать его, отвлечь, петь, шептать. Всё было бесполезно. — Кормилица придёт скоро, — шептала она, и голос срывался. — Не плачь, пожалуйста. Не надо. Саша не слушал. Он был голоден. Он требовал. И она сдалась. Лиза подошла к дверям и заперлась. Повернула ключ, тяжёлый, холодный. Села в кресло, то самое, у окна, где кормила уже много раз. Расстегнула сорочку. Сын взял грудь сразу жадно, как будто боялся, что отнимут. Затих. Крик прекратился. В комнате стало тихо. Так тихо, что она слышала, как бьётся сердце. Лиза смотрела на него. На его маленькое лицо, на тёмные глаза. Они были открыты, смотрели на неё, пока он ел. Он был спокоен. Сыт. Она надеялась, что ребёнок поест быстро. Но у него был хороший аппетит. Он ел медленно. Лиза молилась. Не словами, а всем телом. Чтобы никто не пришёл. Чтобы служанка не вернулась. Чтобы кормилица не пришла раньше времени. Чтобы Родион не проснулся. Чтобы никто не узнал. Она смотрела на тяжёлую, закрытую дверь. Прислушивалась. Тишина. Никто не шёл. Саша насытился. Выпустил грудь, отвернулся. Лиза поправила сорочку, прижала его к себе, прикрыла краем одеяла. Он был тёплым, сытым, спокойным. Поцеловала его в макушку, в мягкий, пахнущий молоком родничок. Посидела несколько долгих, тягучих минут. Потом встала. Отперла дверь. Выглянула в коридор. Пусто, никого. Шумно и облегчённо выдохнула. Она нашла Глашу и отправила её в детскую, а сама пошла в спальню, где спал Родион. Родион спал всё так же спокойно, ровно. Лиза легла рядом. Придвинулась к нему, положила голову на плечо. Муж обнял её во сне, привычно. — Ты проснулся? — спросила она шёпотом, просто чтобы услышать его голос. — Нет, — сказал он. — Ещё нет. Лиза улыбнулась. Прижалась крепче. Закрыла глаза. Родион чувствовал её тепло, её дыхание. Открыл глаза. Перевёл взгляд на её сорочку. Увидел. На груди, там, где ткань прилегала к телу, было тёмное влажное пятно. Смотрел, не понимая. Потом понял. У неё было молоко. Но она не кормила. У неё не должно было быть молока. Ей делали перевязку, она пила травы, акушерка говорила, что всё пройдёт. Не прошло. Он вспомнил. Жена уходила успокаивать сына. Он смотрел на её спокойное, умиротворённое лицо. Вдруг всё сложилось. Лиза кормит сама. Она мать. Ей виднее, — подумал Родион. Родион закрыл глаза и прижал её к себе крепче.