Твоё прикосновение

Родион искал её по всему дому. Нашёл в гостиной, за фортепиано. Лиза играла. Муж незаметно вошёл в комнату, бесшумно, как тень. — Почему ты остановилась? Играй. — Мне кажется, ты не очень любишь музыку, — сказала она с ухмылкой, не оборачиваясь. Родион улыбнулся. — Я люблю, но не разбираюсь. Но я слышу, что ты правда хорошо играешь. Лиза смущённо посмотрела на мужа. — Я давно хотела спросить, но не решалась. Откуда у тебя в доме фортепиано? — Оно раньше принадлежало матери моего сослуживца. Но он вместе с ней отправился в Омск, где стоял его полк. Не везти же туда фортепиано. Я забрал его сюда, подумал: если ты станешь моей женой, тебе оно пригодится. — Это было до нашей помолвки? — Да. Самое начало нашего знакомства. Лиза задумалась. Тогда она была влюблена в Орлова и считала Муромцева самым занудным и скучным человеком. Она не понимала, зачем он постоянно искал с ней встреч. А он уже тогда знал, что будет делать ей предложение. — Ты сердишься на меня из-за Орлова? — Нет, — сказал он. — Я не жду никаких объяснений. Он замолчал. Между ними повисло напряжение, тонкое, почти осязаемое. — Я ненавижу его за то, что он хотел погубить твою честь. Лиза не ожидала от него такой откровенности. — Я рада, что Господь уберёг… — Лиза, — он взял её за руку. — Я просто надеюсь, что ты никогда не пожалеешь, что вышла за меня замуж. Что я смогу сделать тебя счастливой. В его глазах было столько любви и надежды. Но также было и сомнение. — Я счастлива быть твоей женой. Я никогда не думала, что у меня будет семья. Что у меня будет сын. Елизавета видела. Он всё ещё не верил до конца, или верил, но боялся поверить. Она положила руку ему на плечо. Родион посмотрел на неё и увидел в её глазах какую-то решимость. Она поцеловала его, не нежно, а требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не умела сказать словами. Родион отстранился и посмотрел на жену взглядом, которого она не могла угадать, тёмным, глубоким, горячим. — Любимая, сыграй мне что-нибудь. Елизавета улыбнулась. Она села за фортепиано, открыла крышку, поставила пальцы на клавиши. Играла не глядя, то, что помнило тело, то, что лилось само. Пальцы бегали по клавишам, извлекая знакомую мелодию, и она ушла в неё, забыла обо всём. И вдруг — его губы на её шее. Резко, горячо, обжигающе. Он наклонился и поцеловал её в то место, где шея переходит в плечо, где кожа особенно тонкая, особенно чувствительная. Клавиши дрогнули под её руками, мелодия сбилась, рассыпалась на отдельные ноты. — Что ты делаешь? — выдохнула она. Родион не ответил. Только сильнее прижался губами к её шее, не отпускал, не отстранялся. Поцелуй стал глубже, жаднее. Он целовал её так, будто хотел оставить след, невидимый, но ощутимый. Язык коснулся кожи, горячий, влажный, и Лиза схватилась за крышку фортепиано, потому что пальцы перестали слушаться, потому что ноги стали ватными, потому что корсет вдруг стал давить на рёбра, мешать дышать. На шее было странное ощущение, как будто он обжигал её, клеймил, оставлял на ней свой знак. Жар поднимался от этого места к затылку, спускался по позвоночнику, разливался где-то внизу живота. Лиза не знала, что это. Она замерла. Не дышала. Боялась пошевелиться, потому что каждое движение могло оборвать это странное, пугающее, сладкое наваждение. Родион знал. Он однажды ночью заметил: когда он целует её в шею, её тело меньше сопротивляется. Оно замирает, поддаётся, тает. Он запомнил это. И теперь целовал её так всё чаще, не торопясь, вкладывая в это что-то большее, чем просто ласку. Ей стало стыдно. И страшно. Хотелось плакать. Зачем он так меня целует? Лиза не знала ответа. Только чувствовала, как где-то глубоко внутри, в том месте, о котором она не умела думать, зарождается что-то новое, тёмное, сладкое, пугающее. И это что-то требовало продолжения. Родион отстранился. — Распусти свои волосы, — сказал он. Голос был твёрдым, спокойным. Она молча подняла руки, вынула шпильки. Волосы упали на плечи, на спину, тяжёлой, тёплой волной. Лизп чувствовала, как он смотрит. Не видела, чувствовала. Муж наклонился, вдохнул запах её волос. Она слышала его дыхание, ровное, глубокое, властное. Он стоял близко, очень близко. Лиза не двигалась. Муромцев начал расстёгивать её платье. Молча. Пуговица за пуговицей. Она сидела, не двигаясь. Он оголил плечи, резко, почти грубо. Ткань сползла, открывая спину, плечи, ключицы. Елизавета не успела понять, что происходит. Его губы снова прижались к её шее, сильно, почти больно. Сейчас он целовал иначе. Грубо, требовательно, оставляя следы. Она чувствовала, как его губы впиваются в кожу, как язык скользит, как зубы сжимаются. Лиза не знала, что делать. Он не давал ей времени подумать. Родион целовал её шею, плечи, спину. Его руки мяли её тело, сжимали, гладили. Она чувствовала, как тело становится тяжёлым, горячим, неслушающимся. — Родион, — проговорила она. Голос дрожал. Он не ответил. Только сильнее сжал её, поцеловал глубже. — Родион, мне страшно, — повторила она. — Лиза, всё хорошо, доверься мне. Голос был грозным, непреклонным, но не жестоким. Он знал, что делал. Он знал её тело лучше, чем она сама. Родион задрал её юбку. Лиза почувствовала холод. Потом его руку между ног. Она замерла. Его пальцы скользнули внутрь. Не могла дышать. Не могла двигаться. Её тело стало чужим. Оно не слушалось. Оно горело. Лиза чувствовала, как его пальцы двигаются, как она становится влажной, как пульсирует, как не может остановиться. Закусила до боли губу. Не хотела кричать. Не хотела, чтобы он знал. Не хотела, чтобы он видел. Её тело выгнулось, замерло, взорвалось. Не закричала. Только выдохнула. Дрожа, прижимаясь к нему. Родион держал её. Лиза чувствовала его руки, его дыхание, его сердце. Оно билось часто, сильно. — Что это было? — прошептала она, сдерживая слёзы. — Удовольствие, — сказал он. — То, что ты не знала. Лиза смотрела на него. Не понимала. Муж убрал руку, поправил её юбку. Она сидела, дрожа, чувствуя, как её тело успокаивается. — Но я… я не хотела… — Ты хотела, — сказал он. — Твоё тело хотело. Елизавета смотрела на него. Стыд поднимался, жаркий, тяжёлый, почти невыносимый. Хотела, чтобы он не видел. Хотела, чтобы он не знал. Хотела, чтобы он не смотрел на неё так. — Мне стыдно, — сказала Лиза. — Не надо, — сказал он. — Это нормально. Это хорошо. Она смотрела на него. Не верила. Закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы. Не знала, что чувствует. Стыд, страх, радость, облегчение, всё вместе. Родион убрал её руки. Посмотрел в глаза. — Не плачь, — сказал он. — Это хорошо. Ты чувствовала. Ты получила то, что должна получать. Каждый раз. Она смотрела на него. Слёзы текли. — Ты злой, — сказала Лиза. — Я люблю тебя, — сказал Родион. — Ты меня испугал. — Я знаю. Прости. Она покраснела. Уткнулась лицом в его плечо. — Я не хочу, чтобы ты так делал, — сказала Лиза. — Это стыдно. — Тебе было хорошо, — сказал Родион. — Это твоё тело. Оно хочет. Оно любит меня. Она подняла голову. Посмотрела на него. — Я люблю тебя, Лиза. Он снова поцеловал её, нежно, коротко, оставляя на губах тепло. Муромцева выбежала из гостиной, не оглядываясь. Сердце колотилось, щёки горели, тело всё ещё дрожало. Она слышала его смех за спиной, не насмешливый, а счастливый, почти мальчишеский, но не обернулась. — Мне нужно привести себя в порядок, — сказала Лиза, уже выходя. — Не ходи за мной. Родион не пошёл. Только сказал игриво: — Как скажешь. Встретимся за ужином. Она не ответила. Бежала по коридору, не разбирая дороги. Влетела в спальню. Глаша стояла у кровати, поправляла покрывало. Увидела её и замерла. Служанка смотрела на неё. На растрёпанные волосы, на красное лицо, на расстёгнутое платье. На её шею. Лиза увидела, как расширились её глаза. Увидела ужас. Или испуг. Или любопытство. Не знала. Не хотела знать. — Барыня, вам помочь? — спросила Глаша. Голос дрожал. — Нет, — сказала Елизавета. — Выйди. Служанка вышла. Закрыла дверь. Она осталась одна. Лиза подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. И не узнала. Платье было расстёгнуто в области плеч. Одна застёжка сломана, он сорвал её. Само платье мятое, сбившееся. Юбку она поправила, но следы остались. Волосы распущенные, скомканные, спутанные. Лицо красное, губы припухшие, глаза блестят. Дышала часто, не могла успокоиться. Она смотрела на свою шею. Красные следы. Яркие, чёткие. От его губ. Муж оставил их. Провела пальцами по шее. Кожа была горячей, чувствительной. Помнила его губы. Его язык. Его зубы. Помнила, как он целовал. Как она не могла дышать. Как её тело горело. Опустила глаза на грудь, на талию. Смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Эта женщина с горящими глазами, с красными губами, со следами на шее, не она. Не та Лиза, которая была раньше. Эта женщина знала. Внизу живота всё ещё пульсировало, напоминало. Не могла забыть. Не хотела забывать. Она сняла платье. Скомкала, бросила на стул. Осталась в сорочке. Подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой. Стало легче. Немного. Посмотрела в зеркало. Вода стекала по щекам, по шее, по сорочке. Следы на шее не исчезли. Они были яркими, заметными. Провела пальцами, нажала. Кожа горела. Улыбнулась. Не смогла сдержать улыбку. Не понимала, почему радовалась синякам. Это же ненормально. Она надела чистое платье, закрытое, до горла. Волосы собрала, спрятала. Следы на шее прикрыла воротником. Опять та же Лиза. Спокойная, правильная, приличная. Никто не узнает. Никто не увидит. Но она знала.