3. Диссоциация (троп "Нечто в зеркале")

      Фокс смотрел на свои руки. Они были почти такими же белыми, как и клавиши рояля. Когда они двигались достаточно быстро, то казалось, что пальцы врастали в клавиши и он становился с инструментом одним целым. Всегда ли они были настолько белыми? Настолько безупречными? Эта мысль потонула в шуме, который стоял у него в ушах.       Всегда ли музыка звучала так монотонно и гудяще? Он не знал. У него была смутная догадка, что если птичьи трели и жужжание мух отличаются на слух, то и мелодии должны. Но и эта мысль ускользнула от него.       День сменял ночь. Ночь сменяла день. Время то было похоже на переключающиеся слайды в проекторе, то на зажатый между пальцев кусок жевательной резинки, что растягивался и сплющивался снова и снова. Иногда, глядя в окна, Фокс ловил себя на том, что ждёт, будто изменится что-то ещё. Ведь лето не должно длиться вечно? Джей говорила, что в тропиках царит вечное лето. Выходило, что их дом был где-то там.       Временами он слышал скрип, когда вставал из-за рояля, выходил из библиотеки и шёл в свою комнату. Тогда Джей вздыхала и погружала его в ванну, а потом втирала масла в его колени и локти, и скрип прекращался. В такие моменты Фокс испытывал благоговение и благодарность. Хотя боли он не чувствовал, Джей говорила, что скрип — плохой знак, что это болезнь.       Джей вообще была заботлива. Она успокаивала его, когда он вдруг просыпался среди ночи из-за снов, в которых кто-то звал его другим именем, и не мог вспомнить ни голоса, ни лица, ни самого этого имени — лишь ощущал пустоту в груди и голове. А ещё она ушила ему джинсы, когда те стали велики и начали некрасиво топорщиться возле ширинки. Фокс не мог понять, почему он так странно худел, если ел. По крайней мере, всегда послушно открывал рот, когда Джей подносила к нему ложку, и что-то проваливалось внутрь него.       И она была смешной. Шутила, что он бы пригодился, чтобы отпугивать птиц в огороде. Фокс смеялся вместе с ней, хотя и не понимал до конца, в чём была шутка. Наверное в том, что, когда в его окно стучали птицы, он начинал размахивать руками и прогонял их. Не то чтобы ему не хотелось полюбоваться ими, но так было правильно: вдруг они краску на фасаде испортят?       Фокс был счастлив, когда она была рада и довольна им. Но если Джей запиралась в своей комнате или выходила из библиотеки и долго гуляла по саду одна, он просто замирал, сидел, ждал. Она была искрой, что зажигала в нём жизнь, и без неё он затухал, переставал существовать, погружался в ничто. Следовать за ней было нельзя, он пробовал — она злилась, отталкивала его и оставляла в одиночестве надолго. Так надолго, что его тело и одежда покрывались пылью, и сам он начинал снова скрипеть.

***

      Фокс старательно обрабатывал рояль матовым полиролем. В этот раз Джей оставила его не потому, что он пытался навязаться. Она была зла и напугана, когда он перестал играть в какой-то момент, потому что засмотрелся на своё отражение в крышке. И Фокс был зол на себя — или знал, что должен быть зол, — за то, что так её встревожил и обрёк себя на часы, а может и дни одиночества.       Она сказала, что он самолюбив настолько, что это уже похоже на помешательство. Фокс не понимал, что она имеет в виду, но поспешил исполнять поручение: сделать так, чтобы не было искушения любоваться собой. Ему пришлось закрыть глаза повязкой, чтобы не смотреться в лакированную поверхность. Этого Джей не просила, но как иначе можно было избежать столкновения с отражением?       И всё же отданный себе приказ пришлось нарушить. Фоксу показалось, что он уже достаточно долго натирал рояль, но проверить, что лак перестал блестеть, можно было только глазами, потому что руки не чувствовали ни шероховатости, ни гладкости, ни даже температуры. Он усмехнулся: с чего бы им вообще это ощущать, откуда взялась в голове эта мысль?       От усердной работы он снова стал скрипеть. Фокс пытался игнорировать этот звук. Всё равно помочь себе он не сможет, а Джей вернётся не скоро. Удостоверившись, что с роялем покончено, он взял корзину с тряпками, воском и полиролем, перебрался на кухню и снова опустил повязку.       Чем дольше он слушал скрип, тем больше ему казалось, что звук складывается во что-то последовательное, закономерное.       «У-и-а», — скрипели суставы и тряпка, которой он натирал чайник.       С повязкой на глазах сложно замечать что-то кроме звуков.       «У-и-а… У-и-а…»       Этот скрип был дурным знаком. Фокс заткнул уши скрученными салфетками. Теперь скрип звучал эхом в голове. Пришлось снова стянуть повязку с глаз. Он старался не смотреть на чайник, так что просто переводил взгляд из стороны в сторону.       «У-и-а… У-и-а…»       Что-то в виде за окном показалось ему неправильным. Чего-то там не хватало. Он с остервенением принялся тереть чайник. Пальцы соскользнули с салфетки и прошлись по металлу, и в получившемся скрежете Фокс услышал:       «Джу-и-а…»       На короткий миг перед его взором мелькнуло дерево с красно-зелёными плодами. Фокс прижал ладони к глазам, пытаясь прогнать картинку, которая так убедительно наложилась на вид за окном. Он знал, что в тропиках не бывает таких деревьев.       Через какое-то время было покончено и с кухней. Фокс осмотрел гостиную и, не обнаружив в ней ничего блестящего, застыл перед дверью кабинета. Он там не бывал. Джей говорила, что ничего интересного там нет. Но если он пропустит эту комнату, не расстроится ли она, что он не выполнил её просьбу до конца? В отличие от её спальни, кабинет не был заперт — наверняка это значило, что и здесь нужно всё привести в порядок.       «У-и-а…»       Скрип усилился, двигаться становилось тяжелее из-за скованности в суставах. Когда Фокс в очередной раз наносил на тряпку полироль, рука дёрнулась в неловком движении, и он облил им одежду, стол и пол. Испугавшись, что получит ожог и Джей будет смотреть на него с отвращением, как смотрела на пятно на его спине во время купания, Фокс решил стянуть с себя рубашку, но скованные пальцы не слушались его. Тогда он стал рыться в столе в поиске ножниц. Пальцы что-то задели и он услышал щелчок.       Перед глазами вспышками стали проноситься картинки будто бы из другой жизни: он уже бывал в кабинете раньше и что-то искал здесь, он был зол тогда и, кажется, ссорился с Джей.       «У-и-а…», — услышал он, когда подвигал запястьем, разминая его.       «Джулиан», — озарило его, и он со скрипом упал в кресло. Внутри стало как-то тесно.       — Джу-ли-ан, — попробовал произнести он, скрипя челюстью. Голос звучал странно, как будто шершавое дно чашки царапало блюдце.       Но он не помнил, когда вообще слышал в последний раз свой голос. Ему он был не нужен. Всё что было в нём полезного — это слух и ловкие пальцы. По крайней мере, так говорила Джей.       Но ведь он умеет петь! Или умел. Или думал, что умел?       Его взгляд упал на разлитую мутную лужицу полироля. Сжав в пальцах тряпку, Фокс стал втирать его в лакированную столешницу. Там, где средство не успело коснуться лака, мелькало что-то белое и овальное. Оно двигалось в такт движениям.       — Джу-ли-ан… — Фокс приблизил лицо к столешнице, пытаясь разглядеть себя. Отражение было слишком расплывчатым, и он прошёлся по нему тряпкой, делая поверхность матовой.       Спохватившись, что забыл о рубашке, Фокс снова принялся искать в столе ножницы, а потом замер: его кожу никак не жгло, не было ни малейшего зуда — с чего он вообще подумал об ожоге? Но ведь он должен быть?       В ящике перед ним лежал нож для писем. Неловко перехватив рукоятку, Фокс поднес его к рубашке, борясь с собственными же суставами. Ему нужно было посмотреть, что там под тканью. Остриё прошлось по ряду пуговиц, и они запрыгали по полу. Вышло неаккуратно: рука скользнула по рубашке, распоров её, и Фокс услышал противный визгливый скрежет, когда нож задел кожу.       Ни ожога, ни царапин, ни крови. Это было… неправильно? Нужно будет сказать об этом Джулии, подумал он. То есть, Джей. Или всё же Джулии? Нужно будет поехать к врачу.       Новая вспышка воспоминаний накрыла его. Он уже бывал здесь. Он уже говорил, что ему нужно к врачу. Только... звался тогда Джулианом, а не Фоксом.       Рука, будто помня что-то, потянулась к выдвинутому ящику, несмотря на сопротивление. Пальцы уперлись во что-то твердое и пружинящее. В прошлом Джулиан слышал щелчок. Сейчас Фокс услышал, что этот щелчок был со стороны книжного шкафа.       Встав с кресла, он подошёл к полкам и стал их осматривать. Сделав слишком широкий шаг, он протяжно скрипнул, покачнулся, теряя равновесие, и схватился за одну из полок. Шкаф неожиданно пришёл в движение, как вращающийся турникет, и Фокс вывалился на узкую каменную площадку. Его нога мешала проёму закрыться, и в проникающем сюда свете были видны ступени, которые вели вверх и вниз.       Джулиан когда-то думал о чердаке. Джулиан когда-то слышал шорохи под потолком. Но Фокс с его полезным слухом различил шаги в гостиной. Джей не понравится, если она не найдёт его. Со всей аккуратностью, на которую только было способно непослушное тело, Фокс выбрался из тайного прохода и вернулся к столу.       А что, если он забудет о том, что за шкафом? Ведь Джулиан как-то смог забыть. «Я смог забыть», — поправил себя Фокс.       Он отыскал в столе карандаш и взял бумагу для писем. Руки не слушались его, они не хотели писать, почти разучились. Да и куда бы он спрятал листок, если на его одежде нет карманов? Он посмотрел вниз. Если Джей решит, что он пока не искупил свою провинность, то ещё какое-то время не станет его раздевать. Но она бывала внезапно милостива, так что под брюками хранилище было не самым надёжным.       Он успел убрать бумагу и карандаш и закрыть ящики до того, как дверь в кабинет отворилась. Кажется, Джей (или Джулия?) была недовольна, застав его здесь.       — Ты испортил рояль и половину моей мебели, — тихо произнесла она. — Мою посуду.       Её голос звенел металлом. Полезный слух Фокса давно научился улавливать этот звук. Это было предзнаменование беды.       Она стремительно подошла к столу и взглянула на корзину с матовыми восками и полиролем, вздохнула и закатила глаза.       — Знаешь, иди к себе. Подумай, как следует, о чём я тебя просила.       Он повиновался и скрипучим шагом направился к двери. Но мысленно повторял: «Кабинет, стол, кнопка, шкаф, проход, лестница».

***

      Фокс дождался ночи. Джей всё же сжалилась и привела в порядок его суставы, а потом долго гладила по голове, нашёптывая, что всё он сделал правильно, что она шутила, когда отчитывала его за испорченную мебель и ждала, когда же он поймёт и засмеётся. Он посмеялся, как она хотела, не вникая в суть. Всё, на что хватало его сознания, заключалось в шести словах, которые он пытался не забыть.       Хотя Джей была у себя и могла услышать его, он встал с постели, взял коробок спичек и свечу, и вышел из комнаты. Он знал каждую скрипучую половицу здесь и обходил их стороной. На лестнице он привычно задержал дыхание, и на долю секунды задумался, зачем это делает. Наверняка это было что-то из памяти Джулиана. Из его памяти.       Пробравшись в кабинет, он открыл проход и скрылся в нём. Когда шкаф повернулся на место, стало очень темно. Фокс зажёг свечу и стал подниматься по лестнице.       На следующей площадке он заметил раздвижную дверь. У него не было сомнений в том, куда она ведёт. В её комнату. Оттуда доносились голоса Джей и кого-то ещё. Соблазн подглядеть был велик, но едва ли можно было сдвинуть дверь без шума, так что он прижался ухом к щели и попытался подслушать. Второй голос казался каким-то монументальным — тяжёлым, глубоким, холодным и отрешённым. Джей же звучала страстно, словно читала молитву или признавалась в любви. Но слов было не разобрать, разговор шёл на чужом языке, которого Фокс не понимал. Джулиан, должно быть, тоже.       Он решил подняться выше, на чердак. Внутри у него почему-то было пусто. Смутная мысль о том, что он должен был терзаться, с кем и зачем Джей запирается по ночам, быстро погасла в его сознании.       С каждой ступенькой всё очевиднее становился звук сбивчивой, но всё же ритмичной барабанной дроби. Остановившись перед хлипкой дверью, Фокс решительно толкнул её и оказался в просторной мансарде. Свет от свечи был слишком слаб, чтобы достичь дальних углов. Барабанная дробь тут была оглушительной, заполняющей всё пространство — это стучал по крыше и слуховым окнам дождь.       Мансарда была похожа на музей не меньше, чем будуар Джей или холл и гостиная. Фокс поднёс свечу к витрине, ближе всех стоявшей к нему и заполненной сотнями прозрачно-жёлтых кубиков. Приглядевшись, он понял, что внутри них находились насекомые, застывшие навечно. В следующей витрине были бабочки самых разных цветов и размеров, пришпиленные к чёрному бархату. Следом шли гербарии. Всё это выглядело как коллекции натуралиста, которого интересует всё живое, подумал Фокс. Джулиан бы уточнил, что как коллекции кого-то одержимого смертью живого.       Он двинулся дальше и застыл, увидев стенд с человеческими лицами. Одно из лиц принадлежало Джулии. Или Джей? Нет, память Джулиана подсказывала, что такой он помнил именно Джулию. Но разве была между ними разница? Фокс медленно подошёл ближе, поднося к лицам свет и выдохнул: это были всего лишь маски. Слишком подробные и натуральные, но всё же маски, раз на месте глаз имелись прорези.       Прямо под стендом стояла высокая груда хлама, накрытая тканью, и Фокс, ухватившись за край, потянул её на себя. Отшатнувшись, он моментально выпустил ткань из руки и закрыл себе глаза. Там было что-то блестящее. Мельком он успел увидеть на поверхности дрожание огонька свечи и что-то неестественно белое, державшее её.       Джулия утверждала, что в доме нет зеркал. Джулиан помнил, что спрашивал у неё, почему так, и она то смеялась, что её предки были вампирами, то начинала рассуждать, что отражения не более, чем иллюзии: «Творцу не стоит их плодить и терять фокус, ему надо работать с реальностью». Джулиана это убеждало.       У Фокса отсутствие зеркал вопросов не вызывало. Джей ясно дала ему понять, что смотреть в отражение даже хуже, чем начать скрипеть, потому что скрип был болезнью тела, а самолюбование — болезнью души.       Рокот далёкого грома пробивался через маршевую дробь дождя. Не глядя, Фокс повернулся в противоположную сторону и отнял ладонь от лица. Он смотрел в сторону окна. Короткая вспышка молнии высветила очертания рабочего стола, швейной машины и стеклянного купола, под которым виднелся маленький человеческий силуэт.       «Болванка», — вспомнил он. Выходит, здесь Джей занималась шитьём кукольных костюмов? Он никогда не видел её за этим делом. Как и Джулиан — Джулию.       Фокс приблизился к столу и разглядывал брошенные здесь отрезы ткани. Они казались смутно знакомыми. Может, она сшила ему новые брюки из того же материала?       Что-то дёрнулось и зашевелилось в нём, когда он увидел среди прочего старую вещь, распоротую по швам, в которой не хватало куска. Перевернув её на другую сторону, он увидел напечатанную на ткани надпись, и вместе с очередной вспышкой молнии перед его глазами мелькнули воспоминания. Это была футболка Джулиана. Он потерял её. Он любил её. Она была подарена кем-то близким. Она была связана с музыкой.       Когда зрение вернулось к норме, он ощутил себя иначе. Вообще ощутил себя. В груди что-то билось и клокотало. Должно быть, сердце. Он был Джулианом и злился на Джулию и самого себя. Как можно было не понять, что вовсе не чёртов дом воровал и прятал его вещи?       Взгляд упал на болванку под куполом. Она была одета в маленькую копию его старой футболки, даже надпись была нарисована краской. У болванки были волосы, которые очень походили на те, что были у него когда-то. Джулиан поднёс свечу ближе: болванка вовсе не была безликим манекеном. Казалось, он смотрел в собственное уменьшенное отражение. Но точно ли своё? В бликах купола виднелось что-то очень странное, непохожее на него.       Он обернулся. Зеркало не может соврать. Джулиан решительно направился к старинному трюмо, но, заметив, что из зеркала на него надвигался высокий, ростом со взрослого мужчину, фарфоровый шарнирный человечек, резко замер. Свеча выпала из рук и покатилась по полу. Человечек в зеркале стоял в полумраке, глядя на Джулиана огромными блестящими глазами с кукольными ресницами. Его лицо застыло в блаженной полуулыбке, которая была нарисована поверх сочленений фарфоровых челюстей и подбородка.       Джулиан пошевелил рукой. Человечек повторил его движения. Джулиан коснулся своего лица — то же сделал и человечек.       — Да не может этого быть…       Собственный голос звучал как скрип и скрежет. Джулиана охватила паника, но он всё же подступил ближе к трюмо, вглядываясь в изъеденную чернотой амальгаму. Он посмотрел на свою руку и выдохнул: на ней не было видно стыков деталей, не было шарнирных суставов, да и красных нитей, тянувшихся от конечностей, как у человечка из зеркала, он не заметил.       Либо это было очень странное зеркало, либо он спятил, либо спал. Джулиан похлопал себя по щекам. Почему они звенели, как чайный сервиз? «Потому что во сне это возможно», — успокоил он себя.       Подумав, что во сне можно делать что угодно, он облегчённо и радостно засмеялся чиркающим скрипучим смехом, который растворился в гуле грома и галопе дождя.       — Так-так… — прозвучало из другого конца мансарды.       Джулиан повернулся на звук: Джулия смотрела на него в упор, а рядом с ней стояла статуя из сада. Без постамента под ногами.       «Наверняка в реальности у меня температура», — подумал Джулиан.       — Разве я не велела тебе спать?       Джулия повернула руку, поигрывая пальцами. Что-то невидимое задёргало ноги Джулиана. В зеркале он заметил, что две нити у человечка выглядели натянутыми.       — Я сплю. Сплю, — повторял Джулиан, сопротивляясь и пятясь в обратную сторону.       Это точно был сон. В левом крыле трюмо, повернутом в сторону Джулии, происходило что-то странное: её силуэт, охваченный клубящейся тьмой, плыл, лица не было видно, а в протянутой руке была крестовина с красными нитями.       Джулиана сильно тянуло к ней, и он отчаянно соображал, как проснуться. Ему не хотелось смотреть, чем всё закончится. Он изо всех сил упирался и пробирался к столу, пока Джулия отвлеклась и стала говорить на незнакомом языке, обращаясь к статуе.       Считанные дюймы оставались до лежащих на столе портновских ножниц. Джулиан заметил, что статуя начала двигаться в его сторону, и сделал отчаянный рывок. Ногу в суставе пронзило болью, но он смог дотянуться до ножниц и принялся щёлкать ими вокруг. Но как перерезать нити, которые он даже не видел? Зеркало было уже далеко, чтобы свериться.       — Ты всё испортишь, Фокс, — предупредила Джулия.       Статуя становилась всё ближе, и в её лице Джулиан видел черты, напоминавшие фарфорового человечка из зеркала. Только человечек был намного уродливее и нескладнее, словно карикатура на это идеально выточенное из мрамора лицо. Джулиан бросил ножницы в статую, но они просто отскочили в сторону, не нанеся камню никакого вреда.       — Не глупи, Фокс.       — Я Джулиан!       Горло разодрало страшной болью, словно он проглотил гвоздей, но его голос зазвучал так, как он помнил. Кажется, Джулию это удивило. Джулиан чувствовал, что натяжение в ногах ослабло, и запрыгнув на стол, потянулся к защёлке на слуховом окне.       Он с удивлением ощутил ветер и капли, падавшие на лицо, и выпрыгнул наружу, но пролетев немного, повис вниз головой. Нити тянули его назад.       «Это сон. Просто бредовый сон», — твердил он про себя. Почему же не удавалось проснуться?       «Потому что это реальность, придурок», — отозвался в его голове чей-то знакомый голос, похожий на его собственный.       Он вспомнил всё, что происходило в этом доме, и не мог поверить. Что-то треснуло. Единой вспышкой в его сознании стал звон бьющегося фарфора и боль, пронзившая ногу и взорвавшаяся эхом в голове. Мгновением позже он обнаружил себя лежащим во дворе лицом в луже. Подняв голову, Джулиан смотрел в шипящую от падавших капель воду и кукольное лицо, глядевшее оттуда. Если зеркало могло быть кривым, напичканным скрытыми механизмами, врать, плодить иллюзии, то обычная лужа показывала только то, что в ней действительно отражалось.       Джулиан чувствовал, как по лицу течёт что-то горячее, и провёл по нему рукой, ожидая увидеть кровь — но нет, эта жидкость была прозрачной.       Земля завибрировала и лужа покрылась рябью. Джулиан на секунду отвлёкся от охватившего его ужаса, чтобы ужаснуться ещё больше. Сходившие со своих постаментов белоснежные статуи неумолимо приближались к нему. Он подтянулся, ощутил, как его тело трещит и рассыпается, и увидел лежащий рядом обломок ноги. Полый, как у фарфоровых статуэток.