4. Мутация (троп "Страх оживает")

      Инстинкт заставлял Джулиана двигаться, несмотря на то, что статуи смыкали кольцо, а собственные попытки встать или ползти оборачивались тем, что очередной кусочек его потрескавшегося тела отваливался, и внутрь заливался дождь и проникал ветер. Он не знал, почему был уверен, что сможет выжить, если выберется за пределы Гленн-Хауса.       Услышав, как позади распахивается дверь, он на мгновение замер, а затем с удвоенной силой продолжил ползти, оставляя за собой фарфоровые осколки.       Джулия степенно расхаживала позади статуй, словно была на прогулке, и молча наблюдала за происходящим с небрежным интересом, как если бы перед ней был пруд с утками, но не более того.       Джулиан знал это холодное молчание. Она ждала его отчаяния. И он был близок к нему: просветы между статуями сужались, и совсем скоро у него не останется ни шанса вырваться. Когда стало ясно, что всё тщетно, он рухнул лицом вниз.       Было больно. Джулиан не понимал, как мог что-то чувствовать, если был пустым внутри. И как мог быть пустым, если внутри у него билось сердце?       — Я могу приказать им отступить и дать тебе уйти, — будничным тоном проговорила Джулия. — Ты правда этого хочешь?       Он молчал, не желая её умолять. Знал, что за это придётся заплатить, а у него не осталось ничего, что можно было бы ей предложить.       Её приближающиеся шаги отдавались тяжёлой вибрацией в теле, заставляя его тихо хрустеть и поскрипывать там, где образовались трещины. Он не шевелился, и тогда что-то схватило его за воротник и потянуло вверх, отрывая от земли. Звук осыпающихся осколков заставил его испугаться. Что останется от него, если он рассыпется сейчас?       Джулия стояла перед ним, внутри круга статуй. Джулиан не смел обернуться, но догадывался, что одна из них держала его за шиворот.       — О чём ты думал, когда разорвал нити?       Хотя бы то, что они были, она признала, подумал Джулиан. Однако он не рвал их, хотя и очень пытался, а когда упал, то решил, что они просто не выдержали натяжения. Неужели дело было в том, что он всё вспомнил?       Джулия аккуратно провела по его лицу пальцем, поправляя что-то.       — Они были твоей страховкой, — прошептала она.       — От чего?       — От этого. — Её ногти подцепили отваливающийся кусочек на его лице. — Видишь, какой ты хрупкий?       Джулиан смотрел на осколок, который она держала в раскрытой ладони, и чувствовал, как в его голову хлынул ветер.       — Не думаю, что сбежать — хорошая идея, — сухо произнесла Джулия. — Там, — указала она в сторону мерцающих огней деревни, — ты будешь всего лишь кучкой битого фарфора. Знаешь, что обычно с ним делают люди?       Джулиан дрогнул. Он надеялся, что за пределами этого ужасного дома его тело станет прежним.       — Выбрасывают, правильно, — продолжила Джулия. — Хлам никому не нужен. Только я смогу позаботиться о тебе теперь, собрать во что-то приличное. Если, конечно, ты будешь мне нужен. А теперь скажи, Фокс: зачем ты мне нужен?       — Я Джулиан, — процедил он с болью в горле.       Презрение, с каким Джулия посмотрела на него, заставляло сердце заходиться от боли и смятения. Казалось, что оно вот-вот станет фарфоровым и тоже распадётся.       — Это значит, что ты выбираешь уйти?       Джулиан смотрел на неё в немом изумлении. Это было откровенной издёвкой. Куда и как в таком состоянии он мог уйти?       Не услышав ответа, Джулия кивнула статуе и Джулиан рухнул на землю. Когда-то ему казалось, что она его любила. И он её. Но разве должна любовь внушать ужас и безысходность? Быть жестокой? Разрушать? Добивать? Превращать в чудовище, в конце концов?       Он слышал, как отступают статуи. Как Джулия удаляется прочь. Чувствовал, как вода заполняет его и делает тяжелее. Как слёзы, льющиеся из стеклянных глаз, стекают в отверстие на лице и гулко капают в голове. Кто он сейчас? Не более, чем пустая чаша. Даже хуже — разбитая и пустая.       — Джули! — крикнул он.       Шаги не замедлились. Она уходила.       — Джей, прошу!       Ему казалось, что замерло всё — даже небеса. Замерло на вечность, прежде чем он услышал голос:       — Просишь о чём?       Джулиан хотел сказать: «Сделай меня целым», но вместо этого взмолился:       — Не оставляй меня.       В ответ она лишь тихо усмехнулась. Конечно, его просьба звучала смешно и сентиментально — он и сам это понимал. Зачем он был ей нужен, расколотым или собранным, если у неё были сотни кукол и десяток мраморных статуй?       — Я не исполнил обещание. Помнишь? Ты сказала, что попросишь однажды.       Почувствовав её приближение, он распластался без чувств. Угасающее сознание обрывочно выхватывало из реальности звуки каменной поступи, шорох и треск сгребаемых осколков, слова на незнакомом языке и момент невесомости, когда что-то сильное аккуратно оторвало его от земли.

***

      Джулиан очнулся и увидел перед собой круг яркого света. Отведя взгляд в сторону, он заметил низкие каменные своды помещения, похожего на старинный склеп или крипту. Вспомнив, что лестница за потайным ходом в библиотеке вела не только наверх, Джулиан предположил, что это был подвал дома.       Статуи из сада, отсвечивающие призрачной белизной из тёмных ниш, казалось, наблюдали за ним. Он попытался подняться и разглядеть больше.       — Не двигайся, Фокс, ты ещё не готов, — раздался голос Джулии. Слепящий свет, бьющий прямо в глаза, позволил разглядеть лишь её тёмный силуэт, склонившийся над дальним концом ложа, на котором Джулиан лежал.       Он покорно опустил голову, испытывая неясное удивление. Туман в его сознании стал медленно рассеиваться от попытки осознать то, что только что предстало перед его взглядом. Он был совсем без одежды — но это было объяснимо. Белое тело поблёскивало лаком или клеем на трещинах, и в тех местах он ощущал жжение — это было бы странно, если бы память о произошедшем не была так свежа. Ноги, починкой которых, вероятно, Джулия сейчас и занималась, выглядели настолько обычно, насколько применимо было это слово к груде осколков. Но ниже живота была абсолютно невыразительная гладкость — без трещин и сколов, без единого следа поломки. Как у манекена. Рука сама потянулась проверить, что ему не показалось, но её перехватила Джулия и силой уложила обратно.       — Ты не расслышал? Испортишь ведь все.       — Почему я… Почему у меня… Где?       Ответом был тихий снисходительный смех.       — Но ты ведь кукла, Фокс, а не Давид Микеланджело. Это классический дизайн.       Хотя Джулиан и сам не понимал, кем теперь является, его возмутило, что Джулия говорила о нём так, будто он и не был человеком.       — Я не кукла.       — Разве ты себя не видел?       — Если так, то почему я всё чувствую? — с вызовом спросил он.       Раздался противный лязг и дребезжание: Джулия бросила что-то в металлический лоток. Джулиан предположил, что какой-то инструмент.       — Потому что ты не готов, Фокс. — Её лицо заслонило круг света. — Твоя эволюция слегка затянулась.       — Эволюция? — воскликнул он. — Это?       — Ты прав, дорогой. — Она вздохнула и поджала губы, брезгливо оглядывая его. — Тут скорее мутация. И всё же это лучшее, что могло из тебя выйти.       Без лишних слов она вернулась к его починке. Джулиан же думал о том, что рассыпаться в груду осколков и прекратить всё это было не самым худшим вариантом. Но пульсирующее в фарфоровой груди сердце отчаянно рвалось к жизни, искало соломинку, за которую можно было уцепиться. Если он лишился тела, то сознание всё ещё оставалось человеческим. Мог бы он существовать в таком виде? Возможно. Делать то, что делают люди? Скорее имитировать. Продолжать писать музыку или стихи? Будучи Фоксом он мог только исполнять партии и не воспринимал музыку на слух, а карандаш и вовсе не мог удержать в руках, но Джулиан хотел думать, что это было мороком, побочным эффектом от нитей Джулии — ведь если нет, то даже от его сознания не осталось бы никакого смысла.       Джулия не могла быть настолько жестока, пытался убедить он себя. Не могла выбрать его только для того, чтобы неволить, не могла превозносить только для того, чтобы растоптать — это было бы абсурдом. Но если вспомнить коллекцию на чердаке, то становилось жутко: что, если ему предназначалось стать одной из пришпиленных бабочек или залитых смолой мух?       Пытаясь переубедить себя и в этом, Джулиан мысленно бродил по чердаку, пытаясь отыскать там что-нибудь способное отбить мысли об одержимости Джулии, пока не наткнулся на воспоминание о раскроенной футболке, лежащей на швейном столе. Всё его желание оправдать Джулию сгорело от вспышки гнева: она давно водила его за нос, что-то утаивала, убеждала его в забывчивости.       — Где мой блокнот? — резко спросил Джулиан. — Ты украла его, как и все мои вещи?       — Украла? Это была плата за совершенство. И, согласись, это совсем немного за то, что я тебе дала.       — Ты не дала мне ничего. Только забирала.       — Как неблагодарно с твоей стороны. Знаешь, я могу и передумать — останешься здесь с битыми ногами, — пригрозила она. Инструменты опять звякнули о лоток, а мгновением позже Джулия снова вплыла в круг света. — Я дала тебе кров, свободу от нужды и свою любовь. Бегала за тобой, как за ребёнком, и делала всё возможное, чтобы ты стал идеальным. И не отрицай — ты сам всего этого хотел, если брал.       Фокс устыдился и готов был сдаться, признав её правоту. Джулиан кипел гневом так, что склеенные осколки начинали потрескивать.       — Это, по-твоему, идеал? — Он стукнул себя, и один из его пальцев отвалился. — За это я расплачивался?       Перехватив его руку и отведя её в сторону, Джулия принялась приделывать палец. Закончив, она приподняла голову Джулиана, схватилась за лампу, висевшую над ним, и направила её в ту сторону, что скрывалась в тени. Статуя, что была с ней на чердаке, возвышалась на пьедестале; перед ней было устроено что-то вроде алтаря. Было несложно догадаться, что она в этой коллекции истуканов на особом счету.       — Нет. Это идеал, — с благоговением прошептала Джулия. — Или это. — Она перевела свет на одну из ниш, затем на другую, третью и далее. — Задайся вопросом, Фокс: почему ты не стал таким, несмотря на мои старания? Почему ты лишь жалкая копия чего-то по-настоящему прекрасного?       Услышав это, Джулиан хотел опустить голову так, чтобы разбить себе затылок, но поддерживающая его рука Джулии мешала это сделать.       — Ты не выточен в вечном камне, — беспощадно продолжала шептать она, — потому что изначально был глиной. Но в тебе было много лишних примесей и мусора. И даже несмотря на это я тебя разглядела, очистила, придала форму. Знаешь, сколько для этого нужно любви и терпения? Всё ещё будешь твердить, что я ничего тебе не дала?       Фокс молчал, потому что знал, что любовь нужно было заслужить. Джей дала ему большой кредит тем, что приняла таким — и он должен был быть благодарным за это. Джулиан молчал, потому что не понимал, как любовь могла идти рука об руку с отвращением и разрушением. И если любовь была одолжением, о котором он не знал, кем же он сам был, принимая её без вопросов? Он ощутил себя одновременно дураком и преступником.       Джулия мягко опустила голову Джулиана на ложе и вернулась к его ногам. Через какое-то время она отложила инструменты и ушла в тень. Внутри алтаря вдруг вспыхнуло пламя, сделав его похожим на камин, и бросило оранжевые отблески на белый мрамор.       Статуи безжизненно глазели на него из каждого уголка. Джулиан чувствовал себя уязвлённым и опозоренным, безвольно лёжа перед ними без одежды, и хотел прикрыться, а лучше и вовсе — исчезнуть.       Слова Джулии, засевшие в голове, били его молотом изнутри. Он — жалкая копия. Мутант. Не-Давид. Паразит, пользовавшийся её любовью. Самый настоящий уродец, пускай она этого и не говорила.       Когда-то уродцами она звала эти статуи. Сейчас они были вечным камнем, непогрешимым идеалом, чем-то истинно прекрасным. Джулиан дёрнулся с места в отчаянном порыве ненависти, желая их разрушить, но заскрежетал всеми своими осколками и опустился обратно. Фарфор не устоит против камня. Без шансов.       Джулия резко обернулась:       — Я просила не шевелиться. Почему ты так упорно пытаешься всё испортить?       Когда она отступила от алтаря, Джулиан заметил, что на нём стоял накрытый стеклянным куполом болванчик.       — Зачем тебе моя копия?       — Твоя копия? — голос Джулии прозвучал растерянно, словно она совсем не понимала, о чём речь.       — Болванка эта.       — Она вовсе на тебя не похожа.       — Я знаю, что это я. Я помню. Это моя футболка, мои волосы, моё лицо.       — Нет, Фокс, это и есть вся грязь и примеси, которые мне пришлось из тебя вытравить. Ты до сих пор не понял, как должен думать и поступать творец, — вздохнула Джулия. — Потому, наверное, сам создавал безвкусицу.       Она взяла с алтаря книгу и стала расхаживать, надменно декламируя знакомые строки. Это был его блокнот. Его песни и стихи, которые Джулия когда-то превозносила. Джулиан ощутил, как в груди что-то рухнуло. Похоже, его сердце всё же застыло куском фарфора, а потом разбилось.       — Столько бессмысленных нагромождений… Нужно уметь отсекать лишнее, Фокс. Это золотое правило, которое ты не усвоил.       — Убери любимчиков, — протянул он, вспомнив её наставления.       — Именно.       — Это про слова, а я — человек. Ты отсекла всё, чем я был.       Она подошла к нему и, мягко улыбнувшись, погладила по голове.       — Я избавила тебя от всего старого, как ты и хотел. Ну, почти от всего. — Её рука скользнула под его спину и надавила на лопатку. Джулиан на мгновение ослеп и вскрикнул от того, насколько странным и интенсивным было ощущение от прикосновения: будто тысячи крохотных острых жал впивались в каждую клетку кожи и плоти. «Кожи и плоти?» — удивился он сквозь боль.       — Почему я это чувствую?       — Говорю же — ты не готов. Глина здесь не застыла.       — Тогда верни всё обратно, верни меня, — с надеждой потребовал Джулиан. — Прошу. Умоляю.       Она покачала головой.       — Фарфор нельзя превратить в глину. У тебя только два варианта: остаться таким и страдать или двигаться дальше и завершить начатое. То, что у тебя на спине, мешает тебе и заставляет чувствовать боль. Это гноящаяся рана, и мы должны от неё избавиться.       Джулиан вспомнил, что было особенного на его спине — то, что Фокс, слепо верящий словам Джулии, считал уродливым грязным пятном.       — Это татуировка, а не рана.       — В твоём случае — рана. Разве ты не страдаешь?       — Как будто тебе есть до этого дело.       — Конечно есть, — ласково отозвалась Джулия. — Ты — моё творение и моё продолжение. Мне больно смотреть, как ты мучаешься.       Она отошла к алтарю, а затем вернулась с чашей, полной раскалённых углей, и железным прутом с наконечником, похожим на печать, который алел, словно факел. Джулиан с непониманием взглянул на неё.       — Ещё больнее знать, что ты меня предал, — тихим зловещим голосом произнесла она. — Ты когда-то говорил, что веришь мне и никогда не отступишься. Ты соврал.       Джулиан ощутил укол стыда и решил, что он должен был принадлежать Фоксу, а не ему.       — И, несмотря на это, я сделала, как ты просил, и не оставила тебя. Собрала по кускам. Теперь твой черёд, Фокс. Пришло время сделать то, о чём я попрошу.       Джулия погрузила наконечник прута в угли.       — Я хочу, чтобы доказал мне, что способен искупить предательство.       — Как?       — Прими на себя мой знак.       Джулиан недоверчиво усмехнулся. Холодное спокойствие в её взгляде было настолько неподходящим ситуации, что он подумал, будто это всего лишь злая шутка.       — Клеймо?       — Нет, знак того, что ты мой.       — Но его… Выжечь ведь надо, так?       — Он уберёт рану, и после ты станешь целым, — добавила Джулия, всё ещё уклоняясь от прямого ответа. — Видишь? Даже в просьбе для себя я думаю о твоём благе, Фокс.       Джулиан хотел кричать и протестовать, но не мог издать ни звука от страха.       — Если откажешься — будешь медленно рассыпаться. Чтобы стать целым, швы нужно запечь. Я не могу этого сделать, пока ты способен чувствовать боль. Это бесчеловечно, правильно?       Она посмотрела на него с ироничной и совсем нечеловечной улыбкой. Из всех богов и богинь он выбрал когда-то поклоняться самой жестокой. Джулиан отвёл взгляд и уставился на своды потолка. По лицу, заливаясь в уши, текли горячие жгучие слёзы. Скорбь по всему, чем он был и мог бы быть, затопила его сознание. Хотя Джулия этого не говорила, он чувствовал, что приблизился к концу.       — Тише, — прошептала Джулия, промакивая его глаза тряпкой. — Лишняя влага может всё испортить. Прояви твёрдость хоть раз, Фокс. Покажи, что достоин тягаться с камнем.       В этот момент ему остро захотелось стать бесчувственным камнем, фарфором, глиной — да хоть пылью.       — Давай, — безразлично выдохнул он.       Две статуи сошли со своих мест и приблизились к каменному ложу, обступив Джулиана слева и справа. Каменные руки помогли ему сесть и сомкнулись на его плечах. Услышав шорох углей в чаше, Джулиан замер. Где-то над лопаткой стало жарко. Ещё жарче. Невыносимо жарко. Когда раскалённый металл коснулся его, перед глазами всё вспыхнуло белым. Эхо крика отражалось от каменных стен и множащейся оглушающей какофонией врывалось в уши. Джулиан чувствовал, как-то мягкое, во что впечатывался наконечник прута — будь это плоть или глина, — каменело, а боль угасала.       Он увидел, как Джулия вернулась к алтарю. Она сняла купол с болванки и отогнула край кукольной футболки, и лишь затем обернулась к нему и одобрительно покивала.       — Ты смог.       Джулиан собирался возразить: боли он, может, и не чувствовал, но всё ещё узнавал болванку. Его память должна была уйти вместе с болью. По крайней мере, этого он ожидал. Но когда он попытался сказать об этом, его челюсти не пошевелились, а из горла не вышло ни единого звука.       Тем временем Джулия, вскинув руки, повернулась лицом к статуе у алтаря и с жаром заговорила на незнакомом языке, а затем раскрыла блокнот Джулиана и стала читать:

«Алхимиков предания —

Лишь сказки для глупца.

Заветных губ касание —

Орудие Жнеца».

      Услышав строки из песни, которую она особенно любила, Джулиан ощутил прилив гордости и надежды, но, когда статуя развела руки в принимающем жесте, Джулия бросила блокнот в жаровню внутри алтаря. Словно в замедленной съёмке, Джулиан видел, как пламя охватывало раскрытые страницы и пожирало их, и с ужасом осознавал, что единственное, что оставалось у него для мира, что могло сделать его услышанным и помешало бы сгинуть в вечности без следа, исчезало прямо на его глазах. Крик отчаяния, запертый в неподвижном теле, казалось, должен был разнести его на осколки, но этого не произошло.       Упав ниц перед алтарём, Джулия занесла над собой болванку, словно показывая статуе, и тоже бросила её в жаровню.       Джулиан толком не успел осознать, что произошло, потому что потолки стали резко уходить ввысь, пространство расширяться, а ложе под ним превращалось в вытянутую каменную площадь. Когда он начал падать и гигантская каменная рука подхватила его, полностью сомкнув пальцы вокруг его тела, Джулиан понял: это не мир вокруг разрастался, это он стал меньше, чем когда-либо был.       Колоссальное лицо Джулии вскоре склонилось над ним. Колоссальные же руки перенесли и уложили на металлический поднос. А после его поглотила чёрно-красная мерцающая пасть жаровни, в которой чёрными хлопьями взвивались обрывки страниц. Становясь целым и прочным, неподвижный и бесчувственный Джулиан наблюдал за тем, как рядом плавится и тлеет лицо того, кем он был и кем ему никогда уже не стать.

***

      Золотистый ярлычок с выгравированной надписью «Фокс», лежал перед ногами Джулиана, как надгробная табличка. Он не мог ни сообщить, ни дать знак Джулии, что в чём-то она просчиталась — раз он до сих пор мог слышать, видеть и осознавать себя. К рукам и ногам у него были приделаны новые нити, и сейчас Джулия аккуратно расправляла их, укладывая на полке. Закончив, она закрыла стеклянную дверцу стеллажа.       День за днём и ночь за ночью он смотрел, как блики света превращают стекло дверцы в зеркало, и с какого-то момента собственное кукольное лицо стало единственным, что он видел. Порой он пытался перевести взгляд, разглядеть лица других кукол и имена на их табличках, но его застывший взор всегда был устремлён в одну точку.       Через множество дней, счёт которым он потерял, на столе появилась новая болванка, накрытая куполом. Она будто материализовалась в воздухе из ниоткуда, а затем Джулиан услышал Джулию и новый, незнакомый голос, взволнованно спрашивающий: «Это был дом охотников?». В коллекции Гленн-Хауса скоро должен появиться новый экспонат, который, как и Джулиан, станет одним из многих.